А потом восприятие мира мухой-жигалкой стало отходить на задний план, истаивать, вытесняться человеческим видением; сменился ракурс, предметы измельчали, стали более четкими, цельными, и вот уже единый и неделимый Веселов встает с постели.
«Обнаглели», — сказал он неизвестно кому. И тяжело вздохнул, кутаясь в одеяло, как в тогу.
Дождь не прекращался, солнце не думало всходить, облака имитировали небесную твердь, шум океана слышен отсюда не был.
Третий день и третью ночь Веселов пребывал в спячке. Не хотелось гулять под дождем, пляж был завоеван водой и сверху, и снизу, экскурсии в город отменили, а добираться туда своим ходом было долго и утомительно. Он и без того чувствовал себя уставшим, одиноким и разочаровавшимся до предела. Выходил из коттеджа только к обеду и ужину, натянув на голову капюшон, а завтрак предпочитал принимать во сне — голодная фантазия была прихотливее и богаче, чем постылая каша столовой турбазы.
Он сам теперь не мог сказать определенно, что именно занесло его за тысячи километров от дома сюда, на берег великого океана, где все было несуразно большим: листья деревьев, травы, грибы, бесконечное водное пространство и где приходилось заново соразмерять себя с окружающим миром.
Затяжные дожди лишь предощущались в густом и тяжелом воздухе. Веселов искупался на городском пляже, потом пил жидкую газировку из автомата, купил на улице билет «Спринта» и даже выиграл пять рублей, но корысть была чужда ему, и оттого выигрыш не принес радости. Он просто забыл о нем, засунув пятерку в карман. Все же редкая удача на время воодушевила его, и он в течение часа был склонен полагать, что еще не все потеряно и можно, к примеру, пойти в адресное бюро и узнать адрес отца.
Он так и сделал, добросовестно выписав на бланке все, что знал: имя, отчество, фамилию, год рождения. Через полчаса хмурая девушка протянула ему листок с косой размашистой надписью: «В городе не проживает». А других городов в огромной стране было так много, что впору объявлять всесоюзный розыск.
Последним автобусом он добрался до турбазы, а ночью разразилась гроза, нарочито величественная и буйная, как все в этом странном краю.
Так уж получилось, что Веселов жил один в двухместной комнате дощатого коттеджа, остальные туристы приехали парами и другого такого чудика среди мужчин не оказалось. Были одинокие женщины и, как знать, быть может, они и смотрели на Веселова с откровенностью брачного объявления, он не ловил их взгляды и Сам смотрел мимо, даже если это были соседки по столу. Он был чужим среди чужих и потому имел право с самого начала принять любой облик, надеть любую маску — никто не удивится, все будут принимать его таким, каким ему захочется.
В общении с людьми ему нравилось Менять маски, придумывать для себя роли, разыгрывать их, импровизируя на ходу; на работе он играл бесконечную роль неунывающего шута, дома — трагическую — главы семейства, с немногими друзьями — чуткого и отзывчивого товарища, а кем был он на самом деле, давным-давно забыл.
Для встречи с отцом он еще не придумал роли, ибо просто не знал, какой он, его отец, и как встретит сына, по всей видимости — единственного.
2
Веселов свято верил в свою звезду.
Она находилась в созвездии Кита, рядышком с пресловутой Тау и простым глазом была почти не видна.
Он часто смотрел на нее в бинокль, и маленькая смутная точка чуть подрагивала перед глазами, когда он раздумывал о том, сколько световых лет разделяют их. Звезда загорелась задолго до рождения Веселова и давно погасла, лишь свет ее шел к Земле, чтобы прерваться раз и навсегда в момент его смерти. Эту историю придумал сам Веселов, еще в детстве, и сейчас продолжал верить в нее и только грустно улыбался, когда думал, что все равно не увидит, как она погаснет, а проверить это ему будет не дано.
Его жизнь и судьба были связаны также с одиноким тополем, уцелевшим среди новостроек. Тополь посадил отец в день рождения его, и они росли вместе до тех пор, пока семья Веселовых не переехала в новый дом. Старые дома, в окружении которых росло деревцо, один за другим сносились, на их месте появлялись новые — многоэтажные, и Володя еще в юности часто приезжал на это место, чтобы взглянуть на тополь — дерево своей жизни. Он по-детски верил, что если тополь срубят, то он сам умрет. Когда дерево подстригали, Володя заболевал и подолгу лежал в постели с очередной ангиной. Все это можно было объяснить обычным весенним обострением, так оно, наверное, и было, но Володя верил в невидимую и неощутимую связь между двумя живыми существами — человеком и деревом.