Он никогда не думал о внезапной катастрофе: о машине, выезжающей из-за угла, о глубокой реке с быстрым течением, об открытом люке канализации. О болезни он тоже не думал. И это естественно: о смерти отца он никогда не слышал, даже от матери.
Она просто молчала.
Всегда.
Она умела молчать.
Новые соседи в суматохе переезда ничего не успели запомнить. Позднее Веселов, навещая свой тополь, тщетно искал старых: их тоже не было, все разъехались по разным концам большого города, и мать ни с кем отношений не поддерживала.
Вот и все. На детские вопросы мать отвечала односложно: «Уехал твой папка. Навсегда. Забудь. Считай, что умер».
Когда Веселову было лет пятнадцать, он дождался ухода матери в ночную смену и предпринял тщательный обыск шкафов, шкатулок с документами, старого сундука с крышкой из разноцветной жести — и ничего не нашел. Абсолютно ничего. Ни открытки, ни мужской рубахи, ни книжечки спортивного общества — всех тех пустяков, которые остаются от ушедших и бережно хранятся оставшимися, верящими в магическую связь человека и вещей, к которым он когда-то прикасался. Но зато он нашел ордер на квартиру и по нему сумел относительно точно установить ту грань во времени, что разделяла две эпохи — с отцом и без отца. Второе сентября пятьдесят четвертого года плюс несколько дней до переезда…
Он знал наверняка еще несколько фактов — маленькие точки на большой белой карте. Родители отца погибли, он стал беспризорником, потом рос в детском доме, позднее служил на Черноморском флоте; отслужив, жил где-то в средней полосе; когда началась война, был призван на Северный флот, потом приехал в Сибирь и женился на маме в сорок восьмом году. В сорок девятом родился Володя. Где работал отец после войны, чем он занимался — Веселов не знал. Как и все, отец уходил из дома, вечером возвращался — это все, что мог вспомнить Володя. Пятилетний возраст — не самое лучшее время для воспоминаний, и те немногие факты из биографии отца он извлек частично из детской памяти, частично — из случайных обмолвок матери. («Почему у меня такая смешная фамилия? — плакал Володя. — Меня мальчишки дразнят». — «Так отца назвали в детдоме за веселый характер…» Или еще: «Хочу быть моряком». — «Ну вот, весь в отца — тельняшку на грудь, бескозырку на голову…»).
Он помнил, как любознательные соседки, забежав на минуту, оставались на часок и окольными путями пытались выяснить у матери причину ее соломенного вдовства. «Ушел», — коротко отвечала мать. «К женщине? — радостно ахала соседка. — Ох, и злые бабы после войны. Мальца осиротила, стерва!» — «Не к женщине», — скупо говорила мать и переводила разговор на другую тему.
В годы его детства были, конечно, дети без отцов, но старше его на пять-восемь лет. Отцы их погибли на войне и там-то хоть все было ясно. А среди ровесников в классе он был один — без отца. То ли семьи тогда были крепче, то ли мужчины надежнее, то ли женщины вернее.
В облупленных подъездах и сырых подворотнях Володя сочинял многочисленные версии гибели отца — одна другой героичнее. Или таинственно намекал, что он сын одного из бойцов невидимого фронта и говорить об этом ему запретил седой генерал, но под большим секретом он, конечно, может довериться лучшему другу…
Мать работала на заводе, в три смены, Вова ходил сначала в круглосуточный садик, потом в школу с продленкой, рано научился не бояться одиночества и темноты, готовить обед, делать покупки. После восьми классов он хотел пойти работать, на мама решительно заявила: «Два года потерпеть можно, чтобы всю жизнь не каяться».
Он подал документы в медицинский, мать не навязывала своего мнения о будущей профессии, он выбирал сам. И выбор свой объяснял шутливо: «Ближе всех от дома». На первом же курсе он нашел работу — как и многие студенты, стал работать ночным сторожем — в детском саду. Стипендия была маленькая, зарплаты тоже не хватало, поэтому в трудные дни он ходил на станцию разгружать вагоны. Ранняя привычка к самостоятельности позволяла ему делать все это без натуги, легко и естественно. Незлобивый веселый нрав располагал к себе, приятелей всегда было много, но до поры до времени. Неугомонный чертик сидел в Веселове — он просто не мог удержаться от розыгрышей, едких насмешек, передразнивания. Его и лупили часто, особенно в детстве. Потом-то стало сложнее: обиженные в драку не лезли, затаивались, выжидали удобного момента, чтобы свести счеты.