Чумаков открыто шел на ссору, он хотел, чтобы Костяновский хоть немного повысил голос, разгневался, ударил кулаком по столу, обозвал бы его как-нибудь, короче, проявил бы простые человеческие чувства. Но как всегда, профессор был ровен и благожелателен, с высоты своего кресла он снисходительно посматривал на Чумакова, недосягаемый и величественный, он восседал на Олимпе, а Чумаков оставался где-то там, в пыли и скверне суетного мира.
— Не все, — спокойно сказал профессор, — это не все, — и добавил, четко выделяя ударения в словах: — Я хочу, чтобы вы оставили мою жену в покое. Вам ясно?
— Вот оно что-о, — протянул Чумаков и без разрешения закурил. — Так бы и сказали, профессор. Вы считаете, что я излишне беспокою ее? Или она вам жаловалась?
— Перестаньте паясничать, Чумаков. Противно смотреть. И погасите сигарету. Жена во всем призналась мне. Неужели вы не понимаете, что по сравнению со мной вы — ничтожество. Вы и до пенсии останетесь жалким врачишкой, и я не позволю, чтобы ваше имя звучало в моей семье. Хватит с меня того, что я терплю вас в больнице.
— Ага, — сказал Чумаков, но сигарету погасил, — ага, Юпитер начинает сердиться. Это уже интересно. Я рад, что мы наконец-то поговорим по душам. Сколько же лет мы с тобой не откровенничали, а, Костик?
— Не смейте называть меня на «ты»! — негромко, но все же крикнул профессор, поднимаясь из-за стола. — У меня есть имя и отчество.
— А мне они не нравятся, — нагло сказал Чумаков. — Лучше я буду называть вас «гражданин профессор».
— Гражданином вы будете называть следователя. И я добьюсь этого. Вы на самом деле патологический тип. Вы развратник. И это мягко сказано…
— А вы потверже, не стесняйтесь. И уж не вы ли вдохновили автора жалобы? Нашептали, как муза? Ведь кое-какие факты знаете только вы. Обычно это называется подлостью. Среди честных людей, конечно. Но у вас-то другие взгляды, как известно.
— Послушайте, Чумаков, — сказал профессор, отходя к окну. Похоже было, что ему хотелось просто ударить Чумакова, — послушайте, ситуация явно не в вашу пользу. Не бравируйте своей наглостью. То, что было у вас с моей женой, должно остаться между нами. Если вы мужчина, то будете молчать.
— А я молчу. Но не ради вас, а ради нее. Дайте ей развод, вы погубите ее. Такие, как она, рождаются раз в столетие. Вы же паразитируете на ней. Вы и женились на ней, потому что она профессорская дочка. Если бы не тесть, вас бы и фельдшером не взяли. Накропали свои диссертации чужими руками, а потом выжили авторов из больницы, когда они стали не нужны и опасны. Это вам следует бояться меня. Я слишком много знаю о вас. И свидетели у меня найдутся.
— Это ложь! Вы никогда ничего не докажете. Это вы тогда вбили себе в голову, что я в чем-то виноват перед вами, и решили отомстить. Мелко и подло отомстить. Воспользовались доверчивостью моей жены, сбили ее с пути своими донжуанскими речами. Но все равно она была, есть и будет моей женой, а с вами разговор короткий. Не хотите идти на компромисс — не надо. У меня тоже есть гордость.
— Неужели? Если бы она у вас была, вы бы давно развелись. И я не забыл бездарной операции, из-за которой умерла моя жена…
— Каков вы, такой была и ваша жена, — брезгливо сказал профессор. — О ее моральном облике ходили легенды. И кстати, как все-таки оказалась у вас в постели ваша пациентка? При живом-то муже?
На этот раз кулаки зачесались у Чумакова. Он ненавидел этот голос — красивый бархатистый баритон, эти нарочито величественные жесты, респектабельную седину, внушительную фигуру профессора, его самоуверенность и непоколебимое чувство превосходства над простыми смертными. Он ненавидел его давно и поделать с собой ничего не мог. Да и не хотел.
— Не троньте Ольгу, — сказал он, сдерживаясь. — Вам все равно не понять. И не троньте мою покойную жену. Какой бы она ни была, сейчас она мертва. Это вы повинны в ее смерти.
— Я? Я виноват? Вы что, пьяны? Это вы доверяли жене машину, прекрасно зная о ее психической неустойчивости. Она вам мешала, и сын вам мешал. То-то вы до сих пор не женитесь! Еще бы! К чему лишняя обуза, когда спать можно и с чужими женами. Дешево и удобно! Вы — грязный, аморальный тип! И все, что написано здесь, — чистая правда. И хватит. Я больше не желаю с вами разговаривать. Ждите разбора.
Больше всего хотелось Чумакову двинуть кулаком по холеному лицу. Холеному и сытому, как у эстрадного певца. Он прикрыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул, постарался расслабиться.
— Ладно, — сказал он, — мы еще поживем, Костик.
Даже хлопнуть этой дверью было невозможно, она лишь мягко соприкоснулась с косяком и безукоризненно точно срослась со стеной.