— Дедушка, у вас закурить не найдется?
Старик отрицательно покачал головой и не сказал ни слова.
На большее фантазии у Чумакова не хватило, он неспеша допил вторую бутылку и позвенел ею для пущей наглядности. Старик даже не взглянул в его сторону. «Видишь, — сказал Чумаков своей совести, — я пытался, он сам не желает». — «Кто же так делает? — заканючила совесть. — Ты уязвляешь его гордость, хочешь купить за паршивые бутылки. Он человек, у него есть свое достоинство». — «И у меня есть, — возразил Чумаков, — как же я подойду без повода и заговорю о погоде?» — «У тебя вообще ничего нет! Ни добра, ни жалости, ни такта!» — «По крайней мере, меня нельзя назвать бессовестным, — ехидно заметил Чумаков, — ты-то у меня есть…»
На другой день он увидел старика, бродившего по газону и рвущего траву. Было раннее лето, зелень свежа, и пыль еще не осела на травах. Старик снял сапоги, босиком ходил по резным розеткам одуванчиков, срывал желтые цветки, подолгу всматривался в них, потом отбрасывал и снова искал что-то, известное ему одному.
Чумаков остановился, закурил и, растягивая время, тоже сорвал одуванчик на длинном трубчатом стебельке. Белый млечный сок испачкал руку. Чумаков повертел цветок, понюхал, запах был тонкий и неуловимый.
— Красивый цветок, — сказал Чумаков. — Вроде бы и сорняк, а красивый.
На этом его познания в ботанике кончались.
— Это не цветок, — сказал старик хрипловатым голосом, — это прообраз Великого Яйца.
Чумаков чуть не прыснул в ладонь, как смешливая школьница, но вовремя проглотил смешок и спросил:
— Что за Яйцо, дедушка?
Старик распрямился, хмуро взглянул на Чумакова из-под косматых бровей.
— Великое Яйцо, из которого весь мир самосотворился. А это его прообраз, чтобы мы помнили и благоговели. Яйцо растеклось по времени, сперва желток, потом белок, медленный порыв ветра разносит животворное семя по Вселенной.
«Ну вот, — вздохнул про себя Чумаков, — старик еще и того».
— Да, — сказал он вслух, — действительно…
О чем еще говорить, он не знал, старик сам продолжил:
— А вот ты стопами попираешь шары световидные.
— Вы же сами ходите по газону, — возразил Чумаков.
— Я с почитанием и благоговением. Мне зачтется, из тебя вычтется. Не мни траву, ходи по асфальту.
— Бог накажет, что ли? — неуверенно предположил Чумаков.
— Какой еще бог, юноша! — равнодушно сказал старик, глядя на солнце. — Сам себе бог, сам себя и наказываешь.
— Это интересно, — сказал Чумаков, хотя интересно ему не было. — Но что же мы с вами на улице разговариваем? Давайте зайдем ко мне, попьем пивка, яичницей закусим. Тоже ведь символ, а?
«Ну что? — спросил он злорадно совесть, когда поднимался по лестнице впереди старика, несущего свой неизменный мешок. — Теперь твоя душенька довольна?» — «Возьми у него мешок, — слезливо сказала совесть. — Ты, бугай, идешь налегке, а он, бедняжка, еле тащится».
Ноши своей старик не отдал и в комнате, сев на стул, задвинул мешок под ноги, словно боялся, что его отнимут. Ел старик неторопливо, с достоинством, от пива отказался, ж дым чумаковской сигареты покосился с неприязнью, отвечал если спрашивали, сам вопросов не задавал, но незаметно исподволь, получилось так, что Чумакову стало интерес ж беседовать с ним, ему нравилось лицо старика, его большие костистые руки, белая нечесаная борода, прикрывающая ворот рубахи, прозрачные голубые глаза. Если бы Чумаков был художником, то лучшей модели для изображения монаха-отшельника или раскольника трудно было пожелать. Чумаков так и спросил старика, не старообрядец ли он, вышедший из тайги. Старик отрицательно покачал головой и кратко сказал, что со всем этим христианством ничего общего не имеет.
Познания Чумакова в религии ограничивались немногими словами: бог, черт, ад, рай, поп, дьявол да еще адамово яблоко и то последнее было больше из области анатомии. О существовании других религий и верований он помнил смутно. Уже позднее, рассказав Оленеву о словах старика, Чумаков узнал, что все эти теории собраны из различных восточных и шаманских верований, подчас очень древних, но с примесью современных идей, нахватанных, должно быть, из популярных журналов. Как Чумаков ни пытался, он не мог представить себе старика читающим журналы.