Его звали Ильей, фамилию он не назвал, сославшись на относительность всех прозвищ, а о себе рассказывал скупо: «Блуждал во тьме, набрел на свет, теперь очищаюсь». И добавлял что-нибудь о механизме очищения корпускул души с помощью квантов света. Единственным авторитетом для старика было солнце — источник света и тепла. Потом выяснилось, что он мог подолгу смотреть на солнце, сощурив глаза и шепча что-нибудь про себя, а лежа на диване, поворачивался лицом к лампочке и тоже смотрел невидящим взглядом на накаленную спираль. Иногда он одну за другой зажигал спички и, не боясь ожога, глядел, как догорают они, и при этом лицо его было умиротворенное и почти счастливое.
На предложение Чумакова умыться старик охотно согласился: оказалось, что мыться он любил и физическую чистоту ставил в связь с чистотой душевной.
Чумаков задержал его у себя, сославшись на интерес, вызванный рассказами, и получилось так, что дедушка остался сначала ночевать, а потом и жить в квартире Чумакова. Тот выделил ему спальню, сам переселился в большую комнату и, доверяя старику, разрешил полную свободу действий. Пете старик сразу не понравился, с присущей ему прямотой он спросил Чумакова:
— Это что за тип?
— Это дедушка, — мягко сказал Чумаков. — Ему негде жить, и он пока поживет у нас, хорошо?
— Чей еще дедушка? — спросил Петя. — Твой, что ли?
— Нет, вообще дедушка, ничей. Он очень добрый и умный.
— Это ты у нас добрый, да не умный, — отрезал Петя. — Что ты знаешь о нем? Может, бродяга, может, вор, а ты перед ним распахнул двери. Документы спросил?
— Зачем мне его документы? И разве я у тебя спрашивал, где твой паспорт?
— Да у меня на лице написано, кто я такой, — сказал Петя, и это было чистой правдой.
В мешке у дедушки оказались пучки высушенных трав и жестянка с проволочной дужкой. В первый же вечер он попросил разрешения у Чумакова воспользоваться плитой, тот охотно согласился, и вскоре кухня наполнилась запахами поля и леса.
— Лечишься, дедушка? — спросил Чумаков, незаметно перейдя на «ты». — Что болит-то, скажи. Я врач, помогу, если надо.
— Есть одна болезнь у человека, — ответил старик, — именуется погибелью тела, а все остальные — лишь дороги к ней. У кого короткая и легкая, у кого долгая и мучительная. Я же ищу лекарство не для облегчения пути, а для излечения от болезни.
— От смерти, что ли? — не понял Чумаков.
— Смерти нет, — отрезал старик. — Есть погибель тела.
— Но лекарство все равно спасет от этой погибели. Так, что ли? Эликсир бессмертия, выходит?
— Пилюля, — поправил старик, и Чумаков чуть не рассмеялся. До того смешным показалось ему это сочетание: «пилюля бессмертия». Чуть ли не «священный клистир».
— Это хорошо, — сказал он. — Это великая цель. И что-нибудь получается?
— Еще немного, — ответил старик. — Осталась последняя плавка. Девятая.
Позднее Оленев разъяснил Чумакову, что «пилюля бессмертия» — это термин даосизма, древней китайской философии. Употребляется также буддийской сектой «Желтое небо», тоже китайского происхождения.
— Странный у тебя дедушка, — хмыкнул Оленев, выслушав рассказ Чумакова. — Он не китаец?
— Да ты что! Истинно славянский тип.
— Тем более странно. Тут одно из двух: или он чрезвычайно начитан в специальной литературе о Востоке, или просто жил в Китае.
— Начитан! — воскликнул Чумаков. — Я вообще сомневаюсь, умеет ли он читать.
— А кто его знает, — только и сказал Оленев.
Допрос с пристрастием учинил дедушке Петя. Не обученный такту, он спросил прямо:
— Ты, дедуля, мне мозги не парь своей болтовней. Не на такого напал. В твои годы нормальные люди пенсию получают, внуков нянчат, а не шляются по помойкам. Где твой дом? Сидел, что ли? Так и скажи, что сидел, а теперь бичуешь. Давай я тебя устрою работать вахтером или ночным сторожем. Работенка непыльная, навар невелик, зато бутылки собирать не надо. А что, ты мужик крепкий, потянешь. Поди, нелегко по канавам ночевать?
Старик на вопросы отвечал уклончиво, а отвечая, поглядывал на Чумакова, словно ища защиты. Чумаков не выдержал жалобного взгляда и сказал Пете:
— Брось ты дедушку мучать. Нашел преступника, идиот. Пусть занимается своей пилюлей, сколько захочет. Небось, нелегкая жизнь была, а, дедушка?
— Всякая, — сказал старик. — Поиск труден, и сам путь кремнист и увит терниями. Век человека подобен пузырям на воде. Один лишь свет нетленен.
— Тьфу на тебя! — плюнул Петя, сатанея.
А старик делал благостное лицо и спокойно продолжал:
— У трех миров — единое тело, у десяти тысяч видов — единая истина, у девяти оборотов — единая природа. Прошедшее, настоящее и будущее — три предела одного рождения. Восемнадцать миров опустеют. Будет изначальное единое тело…