Гаврилов комкал в руках кепку:
— Гаси свечку и вали отсюда, сил уже нет на твою пропитую рожу смотреть, — папа Дима вернулся к столу и покрутил головой.
— Отравится он рано или поздно, — сказал Антон, — В марте я его уже еле отходил, какого-то палева напился…
— Отравится – туда и дорога. Катя хоть будет пенсию за потерю кормильца получать на девчонок. Всё больше, чем ей сейчас от этго забудлыги достаётся. Ты –то рассказывай, как, сходил?
Папа Дима знал, что Антона на сегодня пригласили в «барский дом».
— Знаю я эту старую деву, истеричка настоящая… А что ты хочешь — тридцать пять лет, не раотает уже давно, сидят с маменькой в четырёх стенах, перебирают свои болезн. Елена Львовна тоже не подарок – зануда, каких поискать. Подожди, будешь часто к ним ходить, она тебе начнёт рассказывать и про то, как у нее ноги болят, и про то, как бессонница мучает
Антон усмехнулся:
— Нам не привыкать.
— И что ты нашёл у дочки?
— Пока посадил на антидепресанты. При её состоянии хуже точно не будет. Может, станет крепче спать и перестанут ей разные страшилки мерещиться.
Папа Дима покивал и вдруг спросил:
— А Симу ты не видел?
— Какую Симу?
— О, значит, много, потерял, самая там нитересная личность. Её продали вместе с домом. В общем, специально тебе её вред ли покажут, но будешь при доме – приглядись. Маленькая такая девчонка, лет ей, может, восемнадцать, а может девятнадцать, но мелкая. Вид — затрапезнеший. Всегда босиком или в каких-нибудь стоптанных ботинках, какая-нибудь юбка, какая-нибудь кофта – в помойке им место, измурзанная, то с вёдрми, то с лопатой…
— Ты мне какую-то Золушку описываешь…
— Отличие её от Золушки в том, что никто с ней жестоко не обращается, никто её ни к чему не принуждают. Насколько я знаю – она сирота и потомок прежних хозяев дома. И отсюда не уходит. Всё время как-то за этим домом ухаживает – даже когда в нём бомжи жили, она что-то пыталась сделать: гдк-то окна выбитые фанерой забить, где-то мусор вынести, пол вымыть.
Дом продавали – она пришла к хозяйке, мол, позвольте остаться – самую грязную работу буду делать, платить – можно и не платить, просто за кормёжку. А поскольку она не пьёт, и тихая как мышь, и работает с утра до ночи – почему не взять?
— Ей-то какой резон там торчать? Восемнадцать лет, говоришь?
— Может, чуть больше. Ты ещё её увидишь, если будешь туда приходить. Обязательно увидишь. Только имей в виду – она малость диковатая. Старается на глаза не попадаться. Если остановишь, спросишь о чём – глаза в пол, говорит коротко, но вежливо. Забавное существо.
— А вот скажи ты мне, Дим, как священник – может там действительно что-то бродить по дому такое аномальное? — Антон потянулся за ещё одним пирогом.
— Ты на эту тему не меньше меня знаешь. Давай ещё отца Анатолия полозём, у него спросим! Конечно, нехорошо, в дому такое накапливается. Мало ли, какие грехи за Казимирычем были? Алхимик… мог кого-то отравить по приказу… Недаром, ему перед смертью всякие чудики мерещились. Елизавета Петровна тоже – похоронила бы уж сына в Питере, оплакала… Нет, тело там, сердце тут – в склепе, убийцой себя считала… Ничего хорошего, словом. И всё-таки я уверен, что Аня сама себе, прости — с жиру, проблемы на голову ищет.
Глава 4
Вернувшись домой, Антон только ботинки сбросил, и улёгся на кровать, закинув руку за голову. Не столько тело просило отдыха, сколько голова – размышлений.
Дом ему, кстати, тоже помог подорать папа Дима и Антон был благодарен практичному другу за этот вариант. Другие папа Дима даже не рассматривал, сразу привёл его сюда. Неказистый вроде домишка, две ёлки под окном. Правда, каменный.
— Ты присмотрись, — папа Дима толкнул калитку в просторный двор, — Тут раньше купец жил, торговец солью. Посмотри, какой толщины стены. На века строил. Будет тебе зимой тут тепло, а летом никакой кондиционер не понадобится – всегда прохладно. А конюшня? Каменная тоже, при доме – хоть сам там живи, если б не темновато. Считай, такой капитальный тебе сарай… А, может, впрямь, обживёшься тут, понравится, скотину заведёшь. Хоть лошадь, хоть корову… Женишься.
— Издеваться, хватит может?
— А, ну да, ну да… ты же обет давал.. Ты у нас монах.
— Димыч, по старо памяти, огребёшь ведь…