Но дом и вправду Антону глянулся, и он его купил. Было тут теперь очень чисто, по-солдатск – минимум самого необходимого. И по-мужски неуютно. В большой комнате, кроме кровати, стола – обычного, кухонного, застеленного клеёнкой, стула и шкафа, да ещё полок с книгами, и не было ничего. Да ещё печь голландка, в которой Антон легко выучился управляться. Стены – наверху побелённые, а понижие крашенные в голубой цвет, да дощатые, крашеные тоже полы.
Никакой скотины, вопреки пророчествам и даже призывам папы Димы он так и не завёл. Привязалась к нему только кошка, и то была как бы не совсем его – напополам с соседкой. Та поила её молоком от своей коровы, у той в сарае водились мыши, а к Антону кошка приходилась отсыпаться и отдыхать от домогательств хозяйских детей, то и дело склонявших её на игру. Влекла её и колбаса, которую Антон покупал себе в единственном в себе магазине. Кошка быстро просекла, что Антон не умеет как прочие – бросить ей колбасную шкурку с барского стола. Он любой кусок делит со стола. И кошка расплачивалась за это добро как умела. Сколько раз скрашивала она Антону зимние утра, когда в знобкой, нетопленной ещё комнате, просыпалс он, уткнувшись подбородком в пушистый мурлычащий «воротник». Да и когда тебе в глаза кто-то смотрит – веселее ж?
**
К религии Антон потянулся в старших классах школы, и понять этого никто не мог, даже родные. Когда он стал соблюдать посты, даже по средам и пятницам, не говоря уже о многодневных, а в выходные утром, как по часам уходил на литургию, мама считала это сначала «прибабахом», потом «фанатизмом», потом забеспокоилась всерьёз и стала советоваться с папой – не нужно ли показать Антона психиатру. Несколько мирило её с создавшейся ситуацие лишь то, что Антон стал гораздо сдержаннее, уже почти не спорил с ней, тем более по пустякам, без возражений брался за порученную работу. И добрее стал, что ли. Уже не надо было по вечерам искать его в мальчишеских компаниях, волноваться, не случилось ли с ним чего. Оно и правда, задавали в выпускном классе много, но даже если оставался кусочек свободного времени, к прежним приятелям Антон не рвался, предпочитал проводить время за книгами.
От прежних привычек осталось лишь то, что он волок домой брошенных, а тем более больных котят и щенков, лечил их как мог, или возил к ветеринару, потом пристраивал в добрые руки. А так не мальчишка стал, а совершенный затворник.
Мама не выдержала — пошла в храм к настоятелю отцу Павлу, как пошла бы в школу к классному руководителю – что делать с мальчиком? А отец Павел сам к нему давно приглядывался. Редко это бывает, чтобы юноша во цвете лет, простаивал службы, не поднимая головы, видно, глубоко задумавшись о чем-то своем. Часто молодых людей, заинтересовавшихся церковной жизнью, тащили в алтарники. Но за серьёзностью этого парня скрывалось что-то большее.
Несколько раз отец Павел говорил с Антоном и заметил, что тот бы осторожен в беседах. Слова лишнего не скажет. На вопрос – чем знаимается в свободное время, отвечает, что свободного времени у него как бы и вовсе нет. Какие предметы нравятся в школе? Гуманитарные (опять таки без подробностей) Кем хочет стать? Пока ещё не решил.
Наконец, отец Павел пришёл к выводу, что нет у него времени, чтобы раскусывать этот орешек.
— Похвально, что ты тянешься в церковь, — сказал он, — А то ровесники твои о мирском пекутся, а о душе забывают. Но ты бы не только на службы ходил, помогать в храме – доброе дело. Мужские руки, тем более, всегда нужны.
И опять таки Антон занялся не тем, что могло бы дать ему какое-то особое, привилегированное место в храме. Он участвовал в уборках перед праздниками, залезал на высокие козлы, чтобы сменить перегоревшие лампочки, белил закоптившиеся своды. Копал грядки в церковном дворе, чтобы посадить цветы.
Потом подружился со своим тёзкой, Тошкой звонарём, и теперь много времени проводил у него на колокольне — и как звонить в колокола учился, и просто нравилось им здесь, и голуби к ним слетались, Тошка был отъявленным голубтником. А больше подняться сюда никто не мог – надежную лестницу на колокольню так и не сделали – деревянная была, с перекладинами, и просто боялись лазить разные церковные старушки тётушки.
А потом Антон сказал, что хочет поступать в семинарию, и отец Павел дал ему рекомендацию.
— Ты бы всё-таки посерьёзнее что-нибудь делал бы у нас, если священником хочешь стать, — попенял он парню, — И вправду, алтарником бы послужил, или в хоре бы пел. Я ж даже не знаю – есть у тебя голос или нет. Для священника важно.
— Я, батюшка, присмотреться хотел — действительно ли это моё, — ответил Антон, — Ходил по доброй воле. А если бы я вроде бы как на службу вляться должен бы бы, а мне бы вдруг не пришлось по душе – тут уж совсем плохо вышло бы. И служить надо, и дело делать, а через силу вроде.