— Это, чтобы у вас в рясу скоро не влез, — смеялся Антон, и продолжал пока держаться своего, что намеревался в дальнейшем в себе и развивать. Ел мало, молился много, в свободное время занимался физическим трудом – а, проще, в саду с лопатой, или читал духовные книги.
Но вот от гитары своей всё-таки не удержался. Сам он этого ещё не понимал, но в какой-то мере заменяла она ему и друзей, которых он тут пока ещё не приобрёл, и подругу, которой ему теперь нельзя было иметь, и собеседницу. Он играл – говорила гитара, он пел — и она ему вторила.
Вот так, спеть под гитару военные песни, и пригласили его в местную школу. Маленькая, одноэтажная школа в большом яблоневом саду. Было в тот вечер в ней много гостей – сельчан, и вкусно пахло из школьной столовой. И тронуло Антона, что не успел он войти – подбежали к нему маленькие ребятишки и, спросив разрешения, серьёзно, с сознанием, что выполняют важное поручение, прикололи ему на грудь бантик из георгиевской ленточки.
А потом они сидели в таком же маленьком, как и вся школа, зале – одно название тут, что сцена – сантиметров тридцать помост и занавес из жёлтых шторок.
Антону тут и петь самому не дали. Сразу начали подпевать. И так, все вместе, пели они и «Бьётся в тесной печурке огонь», и «Бери шинель, пошли домой», и «Мы за ценой не постоим». Не нужен тут был исполнительский талант Антона, а главное было – побыть всем душою вместе, в этих фронтовых землянках у этого огонька. Даже ребята из младших классов знали все слова – видать, научили родители. Здесь, как и по всей России, в каждой семье, кто-то погиб.
Антон играл, а сам не мог отвести взгляд – от этой самой учительницы младших классов. Лидии Сергеевны. Как же она была хороша… Высокая, очень худенькая, короткие каштановые волосы вьются крупными кольцами. Черты удлиненного лица аристократически тонкие и нервные какие-то, как у породистой лошадки.Вот дрогнули крылья носа, вот заалели щёки… А глаза — огромные, такие тёмные, такие жгущие…
Она смотрела, конечно, за своими детьми – все ли поют, никто ли украдкой не грызёт яблоко, не бросает соседке за ворот комочки бумаги. Но и на Антона взглядывала , и от взгляда этих жгущих глаз он будто проснулся – впервые за много лет.
Так началась эта любовь, которая не имела права быть, дважды не имела, потому что он был свщенник, монах в миру, а Лида была замужем. Они же вели себя как дети – искали какие-то укромные места, чтобы встретиться, дорваться друг до друга – и было им всё равно, лесная ли то поляна, или чей-то заброшенный сарай.
И рухнуло тогда всё, что он много лет строил в душе своей, и всё это казалось теперь уныло, благообразно, до тоски правильно. Как от мира шагнуть в тюрьму – воспринимал он теперь всё, что прежде казалось ему обретенем свооды и душевной истины. И не хватало у него духа сделать это – отказаться от мира и шагнуть.
А Лида – это была та одержимость, на волне которой вершатся подвиги, и ради неё он готов был бросить всё, и он непрерывно молил её сделать это – всё бросить, уехать вместе.
Однако Лида медлила. Муж её работал в городе, в газовой компании, была и дочка, которой шёл третий год. И как ни наслаждалась Лида этой любовью – подарком этим в размеренной её жизни, огнём этим, который вряд ли загорится в её судьбе когда-нибудь ещё, почти наверное – нет. Лида всё же медлила. Она уже прошла с мужем этот долгих период притирания в совместной жизни, когда уже не просто мужчина и женщина, которые влюблены в друг друга. А родные люди, «глубкие родственники», когда не раздражают привычки друг друга, когда о супруге и о ребёнке заботишься равно. Лида знала, что Гриша её – не предатель.
Она убедилась в этом во время тяжёлой своей болезни, когда муж и со всем хозяйством управлялся, и о дочке заботился, и о ней самой – чуть ли не с ложки кормил. Ездил даже среди ночи в город, в круглосуточную аптеку за лекарством, чтобы сбить ей температуру. Следил потом, чтобы не ступала она на пол босыми ногами – всегда в толстых вязаных носках.
И в Лиде всё больше говорил голос разума , подсказывающий, что с этим мужем ей будет хорошо и спокойно прожить век, что этим нельзя рисковать, потому что неизвестно ещё, что выйдет в той, новой жизни. Кроме того, она сама росла с отчимом, и видела, что к ней, приёмышу, и родившемуся впоследствии родному сыну, он относился по разному. Мать как будто всегда оправдывалась, когда делала что-то для Лиды, а отчим снисходил…