Симу растила тут мама, которой уже не было на свете, а ту, в свою очередь растил её отец, Симин дедушка. Жить в этом доме и беречь этот дом – так им положено было по наследству, и заповедь эта передавалась от самого Казимирыча.
Конечно, дому нужны были мужские руки. Сима помнила – ещё когда был жив дедушка, у них была здесь квартира – три угловых окна на втором этаже. Две комнаты и кухня. Жизнь дедушки состояла из череды мелких дел, и маленькая Сима удивлялась тому, как он их находил – она могла проснуться под стук молотка: дед чинил крылечко, а когда приходила пора завтракать, мама велела звать его с крыши – выйти на улицу и покричать: дед заделывал дыру, образовавшуюся меж двух листов шифера.
Оглядываясь сейчас на эту простую жизнь, в котором день за днём было одно и то же, Сима находила её прекрасной. Она бегала в школу – тогда у них в селе ещё была своя школа. У неё были подружки, с которыми они делали кукол из бутонов мальвы и кленовых листьев. И так легко было вообразить себе «дом» в кустах сирени. И широкая тёплая скамейка, которая была возле любого дома в их селе. Где можно было сидеть долгими вечерами, начиная с мая и кончая осенью, едва ли не до конца сентября. И обязательно кто-нибудь из женщин пронесёт мимо крынку с тёплым, парным молоком, и кликнет
– Иди-ка, попей…
И вкус того молока, и бульканье аж, когда пьёшь захлёбываешься, и пузыри…И горячий ещё чёрный хлеб, и крупные крупинки соли, блестящие, как стёклышки. Или жареные семечки – на вcех девчонок, полная миска, знай, выбирай самые крупные.
В школе Сима училась… тихо, на ровные четвёрки, никогда не поражала ответами у доски, сочинениями. Никогда не рвалась показать себя, но и не подводила.
Подружки у неё были, а вот друзей-мальчишек не водилось. Отчасти и платьишки были виноваты – всегда какие-нибудь, с чьего-нибудь плеча. Де числился сторожем, мама – уборщицей в маленьком оноэтажном здании сельской администрации.
Вещи Симе порой дарили подружки, а если подарка не случалось, то мама покупала у родителей кого-нибудь из девчонок такое вот подержанное платье вроде как в кредит. Грошовую сумму за него выплачивала за два-три раза.
И Сима за всю короткую жизнь вою даже не представляла себе, как это можно – пойти в магазин и купить себе что-то новое, то, что понравилось.
Сначала она тушевалась из-за одежды, чувствовала себя последней в ряду, хуже других девчонок, ей – то что останется.
Потом, в подростковом возрасте, считала себя очень некрасивой – худенькая, можно сказать, тощая. Волосы ей по утрам заплетала мама, гладко, зачёсывала и туго плела в одну косу, и ни разу не попробовала что-то иначе. Личико безбровое, чуть заметные веснушки, серые глаза смотрят всегда настороженно. Губы бледные, обветрвенные, сжаты.
Художник бы нашёл в её чертах лица свою первозданную прелесть, в ней не было ничего грубого, вульгарного. Черты правильные и строгие. Визажист сказал бы, что на этом фоне можно рисовать как на холсте – любые картины, создать любой образ. Но Симе и до художника, и до визажиста было как до Луны.
Она всё больше времени проводила дома, а если не в самом доме, то на природе, и чаще – одна. Одной, небось, никто не помешает, хоть несколько часов сидеть не берегу крохотной речки-ручейка, опустив ноги в воду, ловя пальцами ног стебли кувшинок, и читая запоем, какую-нибуь прихваченную из библиотеки книжку, чаще всего, сказки.
Одной можно подолгу стоять в лесу, и наблюдать, как ныряет в своё дупло белка, и прячет там что-то, может быть такие же волшебные орехи, как в фильме «Три орешка для Золушки». А потом, если не шевелиться, белка выберется, и будет сидеть на ветке, и держать что-то в крошечных лапочках, и грызть. И никто не закричит, как сумасшедший: «Белка! Белка!» Мол, вот я какой крутой, я её вижу…
Сима знала в лесу полянку, где поутру можно встретить косуль, она доподлинно знала, где появляется по весне первая сон-трава, такая лиловая и пушистая. У неё был свой «аквариум» в той же речке – зимой, если разгрести снег и потереть пальцем лёд, то получится аподобие секретки…
А дома мама учила её ухаживать за старым домом по своему, по-женски. Мыть окна, обметать паутину, смазывать особым маслом дверные петли. К удивлению мамы, Сима не тяготилась этой работой. Дом таил для неё множество тайн.
Вот картина, чито висит в проходной комнате. Другие вряд ли увидят там что-то крме букета цветов. А Сима видит в фиолетовом цветке в центре лицо маленькой девочки, а в оранжевом цветке, что рядом – лицо склонившегося к ней мужчины. Один из лепестков добавляет профилю мужчины горбатый нос. Он явно злой, этой человек. И для Симы начинает плестись история, и она может сидеть на старом стуле с высокой спинкой, с тряпкой для пыли в руке и сочинять, сочинять…