Сколько волшебных цветных граней отбрасывают на стены в солнечный день подвески люстры! А эта задвижка! Малкнькая чёрная пещерка, в которую она должна задвигаться – вдруг в ней кто-нибудь живёт? Какое-нибудь крохотное сказочное существо?
В старших классах Сима ещ верила в сказочных существ, но где-то очень-очень в глубине души, об этом нельзя было говорить вслух. Вместо этого мечталось, чтобы вот такие же тюльпаны, которые она рвала в саду, и ставила букет в старинную вазу синего стекла возле уцелевшего портрета Елизаветы Петровны – чтобы такой же букет этих тюльпанов, пламеняющих чаш, с горьковатым запахом, котоый кружил голову, кто-то неведомый подарил ей. Утром – букет у постели. Она так и не прочла «Алых парусов», не ведала о старинном перстне, котоый Грэй надел на руку спящей Ассоли. Её мечта была гораздо проще, но от того, она не была меньшей в своей жаже волшебства, чуда…
А потом умер дедушка, и никто из тех, кто пришёл на поминки, не плакал. Говорили:
— Хорошо пожил, восемьдесят семь лет.
А потом умерла мама, сгорела за несколько дней зимой, от осложнившейся пневмонии. Простудилась, закашляла тяжело, пошла к местной фельдешрице. Та написала длинный спимок лекарств, которые надо было съездить в город и купить. Можно бы, наверное, но это долго и хлопотно. И кто поедет? Симу мама одну в город не пустит, а самой ехать – сил нет. И покупать лекарства – это забирать из шкафа все деньги, какие сть на жизнь. А на что жить?
И мама понадеялась, что всё обойдётся, что переможет она болезнь. И не хватило сил перемочь.
Симу жалели все, но тут ей и восемнадцать лет подошло, а там и подкатила весна, окончание школы.
Туго пришлось Симе, туго пришлось и дому. Как-то так решили местные власти, что содежать его хоть в минимально пристойном состоянии больше нет резону. Лучше пустить деньги на новое кафе для туристов, на гостевую избу для них же. В тот год у них многое позакрывалось. И пожарную часть забросили, которая была в быших графских конюшнях, и клуб закрылся, и библиотека.
Дом мигом начали осваивать те, кому хотелось жить под крышей, а крыши своей не было. Не пустить Сима не могла. В первую же ночь такие вот мужики непонятного, вроде как бандитского вида, разбили камнем стекло на первом этаже, и с матюгами забрались в одну из комнат, чтобы найти в ней приют.
Сима тогда до утра дрожала в своей опустевшей квартирке, которую отделяла от общего коридора хлипкая задвижка.
Почему она не собрала вещи, и не уехала? Помилуйте, куда? Ничего она не знала в городе – куда постучаться, и при робком своем характере… Кроме того, она любила дом, за эти годы он стал четвёртым членом её семьи, наравне с мамой и дедушкой. Она не могла его бросить, а могла относиться только как к живому существу, которое тоже одолела тяжёлая болезнь.
Она переселилась в маленькую комнату, раньше служившую чуланом. Но дверь тут была прочная, разве что не крепостная – хоть тараном выбивай, не выбьешь. И запор надёжный.
И она продолжала украдкой делать всё, что могла сделать для дома. Отмыть захоженные полы, выгрести золу из печей голландок, навести порядок на кухне, которую новые жильцы регулярно превращали в Авгиевы конюшни.
Впрочем, не все они были так плохи. С некоторыми Сима вроде бы и приятельствовала. Например, богомольный дедок, что стал рабоать вахтёром на спирт-заводе. За жильё тут платить не надо было, и дед Федя поселился тут. Застелили байковым одеялом узкую железную кровать с панцирной сеткой, забил фанерой выбитые окна, сам топил печку, молился на картонную икон Богородицы, что стояла у него на подоконнике.
Гонял алкашей, которые пытались приставать к Симе и угощал девушку печёной картошкой с рыбными консервами.
Еда – это было для Симы самое больное. И так худенькая, она отощала как кошка, хотя и сажала, как при маме огород. Не найдя постоянной работы, она нанималась к людям – зимой почистить снег, а тем, у кого до сих пор был печи – наколоть дров, в тёплую пору – вскопать огород, ухиживать за садом, помочь собрать урожай. Платить ей можно было копейки, и часто расплачивались даже не деньгами, а едой. Кто картошки даст, кто десяток яиц. Сима ухитрялась выживать.
И всё же большую часть времени она продолжала неслышно скользить по дому, как дух – мыть, чистить, скрести. Это был её завет от родичей, её дело, её служение. И Сима ему не изменяла.