Страшнее всего рисовались ей картины, в которых дом всё-таки не выдержал запустения и рухнул, и она бродит по этим развалинам.
Но когда дом проали – то есть беда пришла, откуда не ждали, Сима испугалась ещё больше. А вышло – к лучшему. Она тогда попросилась через тётю Машу, которая стала тут раотать прислугой, быть «Старшим помощникм младшего дворника». И, тётя Маша, жалея её, истолковала хозяйке по-своему:
— Девка молодая, не то что я. Самую грубую, да грязную работу поможет делать. Вы на ней не разоритесь, покормите, и довольно ей будет.
— Ну как же так, — растерялась Елена Львовна, она всё-таки была женщиной порядочной, — Если девушка ответственная, я ей какую-нибудь зарплату, конечно, положу. Рабочие руки для такого большого дома не помешают.
Так жизнь Симы изменилась к лучшему. Теперь ей не нужно было бояться, что в дверь начнут ломиться пьяные бомжеватого вида постояльцы. Те десять тысяч, что платила ей хозяйка, казались ей состоянием – в старину бы сказали, Рокфеллера, а сейчас кого — Абрамовича? Она даже боялась пока тратить эти деньги, боялась, что благополучие, свалившееся на её голову, вдруг исчезнет.
Если всё так и пойдёт, она сможет купить себе тёплую одежду и пальто на зиму, дальше этого её мысли не шли. Пока же она наслаждалась непередаваемым чувством – быть всё время сытой. Мало того, что тётя Маша готовила всегда «с остатком», и уже чего-чего, а молочной каши, варёной картошки с рыбой, и даже мясного супа – обычная еда прислуги в этом доме — всегда было вдоволь. Но можно было зайти в магазин, и купить хлеба, и даже не одну, а пару буханок – богатство, богатство! Сима частенько просыпалась среди ночи, и была эта роскошь – встать, развязать полиэтиленовый пакетик, отломить хлеба, и даже не есть, а вкушать как манну небесную, как причастие, по маленькому кусочку, по крошечке… Кто никогда не был долго-долго голодным, без надежды быть сытым завтра – этого не поймёт.
Но она и старалась работать! Так, чтобы угодить, чтобы не выгнали…Не только все генеральные уборки, полы, окна и печи были на ней – Сима взялась ещё ухаживать за клумбами, белить яблони в саду, полоть, мести. Словом, и жнец, и швец, и на дуде игрец. И при этом с отчанными усилиями старалась не попадаться хозяевам на глаза. Не смотря на то, что были они вполне неплохие. К работе её не придирались, не обижали, куска не жалели. Один раз только Елена Львовна спросила у тёти Маши, там потом Симе передала. Хозяйка увидела тогда Симу, идущую по двору с ведром:
— Что это твоя помощница такая худенькая? Кушает плохо?
Сима тогда страшно перепугалась и стала хватать тётю Машу за руки:
— Вы им, скажите, пожалуйста, что я не болею! Что я не заразная!
— Да что ты, дурочка, всполошилась — никто тебя не собирается выгонять!
И вправду, хозяйка сказала, да забыла. Но Сима ещё пуще стала стараться не попадаться ни ей, ни её дочке на глаза.
Кроме того, Сима была благодарна им за то, что дом был очищен от посторонних жильцов, что он перестал ветшать. Единственное, что ей не нравилось – эти новшества, которые для хозяев были обязательными, но дому оказывались вовсе не к лицу. Все эти пластиковые окна. Когда расширяли оконные проёмы, выбивали старые кирпичи, Симе сделалось просто физически больно, она убежала в своё любимое место на речке. И это было глупо — ведь даже не скотину резали, а готовились вставить дорогущие рамы.
И сейчас, ранним утром, когда деревянные часы с маятником – Сима принесла их в свою конуру из дома, и никто не возражал, новые хозяева всё равно выкинули бы – показывали пятый час утра, Сима знала, что немного времени у неё ещё ещё час где-то. Можно начинать работу спозаранку, но в такую пору всё-таки рановато. Она быстро натянула ту одежду, которая считалась у неё рабочей, то есть и в пир, и в мир – чёрную цветастую юбку на резинке, и вязаную крючком кофту – ещё мама вязала. Расчесала волосы, раздирая их щёткой, быстро и туго заплела косу. И вскользнула из дома, всё-таки заперев за собой дверь, как привыкла запирать её с тех пор, как доме жил не пойми-кто.
Утро было тем временем, когда силы приходят к тебе даже не от того, что выспался, а от самой земли, отдохнувшей за ночь, от этого кристально-чистого прохладного воздуха, от того, что мир пусть неуловимо, но изменился. Май ковшом выливает на голосу волшебство, опомниться не успеваешь. За все тоскливые долгие месяцы, когда мир опускается в беспросветную осень, за короткие полутёмные дни, за бесконечную зиму, под конец которой уже изнываешь – да минует ли она, наконец — за всё это одиним махом расплачивается май.
Вчера ещё не было ничего, голая земля, но тоже праздничная в своей черноте – с неё только-только сгребли листву, и вот уже райская изумрудная зелень, Ведь говорят же, что изумруд – это цвет листвы в раю. И каждый день подарок, и от щедрости того, что даёт жизнь, перехватывает дыхание. Сегодня жёлтые нарциссы — срежешь и стебель истекает соком, завтра – тюльпаны, сперва красные, которые повелось называть голландскими, потом – какие только ни распустятся в садах! А черёмуха – белой пеной окутавшая кусты? А беое кружево вишен? Шёлковые лепестки яблонь? Если бы можно было разводить воздух руками, как воду в пруду, и поплыть вверх, в эти яблоневые облака…