Сима наклонила голову к плечу, и улыбнулась – робко и благодарно. Дядя Вася, которого она тоже знала с детства, небритый дядя Вася, в сером пиджаке с чужого плеча, кем-то ему подаренном, был одним из тех осколочков, из которых складывалась мозаика её всё же родства. Раз не осталось у неё родных по крови тут, то было всёж таки несколько человек, которым она не могла ощущать себя совсем чужой.
Дядя Вася, да тётя Валя – тоже оставшаяся одинокой женщина, муж уголовкник, сын погиб – оставшася наедине со многими болезнями, да Николай Филиппович, фронтовик ещё, со своей женой Прасковьей Николаевной – это были те люди, к которым Сима могла заглянуть, если становилось ей совсем одиноко. При ком она могла бы заплакать, если бы на глаза навернулись слёзы. И кому она изо всех сил кинулась бы помогать, если бы у них была нужда в её помощи.
Кусочек от своего пирога Сима сберегла для дяди Васиной лошади — старой гнедой кобылы Ворчуньи. Обняла на несколько мгновений длинную тёплую морду её…
— Пора тебе? — спросил дядя Вася, — Возьми с собой ещё кусочков пару, мне хватит…
— Я теперь богатая, спасибо вам, дядь Вась.
И последнее дело, которое выполняла Сима почти каждый день — собирала небольшой букетик из цветов, тех, которые были в эту пору, и заносили его на могилу барского сына, Володи. Она ничего не знала о нём, не видела никогда его портрета, история его гибели – отказ жениться на девушке и последующая дуэль, не делали ему чести, но она думала только о том, что он был молод, что жизнь его внезапно оборвалась, и это стало трагедией для всей семьи, последствия которой сказывались очень, очень долго.
Давно уже не закрывался старый склеп, сломан был замок на железных воротах, и Сима беспрепятственно проходила сюда. Была у неё тут и маленькая ваза у подножья треснувшего мраморного памятника.
Вот и сейчас она присела на корточки, поставила в вазу тюльпаны – белые с красной оторочкой лепестков, расправила букет, и коснулась ладонью памятника, будто приветствовала друга.
Она и характеры цветов знала. Вот тюльпаны, те, что распускаются первыми – их иначе как голландскими не называют. У них свежий такой, горьковатый запах юности. Как будто девочке, что вчера ещё была подростком, поднесли такой букет – огромный, охапка цветов в руках, аж падают. И она задохнулась от осознания того, что в неё кто-то влюблён.
А огромные розовые пионы – это девчачьи цветы. У них лепестки такие, будто мазки на картине художника – быстрые, немного небрежные – во все стороны. И пахнут они так сладко, что вспоминаются принцессы, конфеты, розовые топики с сердечками. Так же пышно как пионы, цветёт в июне лето. Нежное и юное – только что началось.
Иное дело – ирисы. В их изяществе: форм, окрасок, где поработала тончайшая кисточка природы, этого лёгкого пушка, подниающегося на лепестках – скрытая задумчивая печаль. Вреся ирисов нужно ловить – они отцветают за несколько дней. Нужно присесть рядом, будто пришла в гости, и вдыхать этот запах. Так пахнут сказки. Так пахнет вода в озере возле старого замка, когда спускается вечер, и старый слуга затворяет резные ворота.
А розы пахнут малиной – вы замечали?
Глава 6
Обманок в доме когда-то было три, и все их Сима прекрасно знала. В зале у камина была нарисована спящая собака, охотничьей породы, белая, с рыжими и чёрными пятнами. Художник так достоверно выписал и шерсть, и сомкнувшиеся глаза, и нос, который казался влажным, что порой люди, которые заходили в эту комнату, говорили кому-нибудь из хозяев:
— Ой, давайте потише, а то разбудим. А он у вас не кусается?
Вторая обманка была наверху, в хозяйском кабинете. Там на стене на потёртом ремне висело ружьё. И снова выписано оно было так достоверно, что не раз вызывало вопросы:
— А кто у вас увлекается охотой?
И, наконец, дверь на заднем дворе, которую непонятно зачем тут «написали». Она точно была ни к селу, ни к городу. Никто ею не удивлялся, не восхищался.
Ни собаки, ни ружья больше не было – краски стирались, кто-то из непрошенных гостей отколупывал их просто так, ради забавы. Так сжигают кнопки в лифтах, вырезают свои подписи на сиденьях кинотеатра. Потом, при ремонте стены где покрасили, где оклеили обоями.
Осталась та самая дверь, которая скоро утонет в кустах крапивы, если хозяевам не припадёт охота устроить здесь клумбы. Но тогда придётся нанимать садовника, какого-нибудь крепкого мужика. Земли при доме много, Сима одна всё не потянет, а в деревне многие будут рады подработать.
День начался, и тёк своим чередом. Нынче у Симы была генеральная уборка на огромной кухне – дело хоть и хлопотное, и вымоталась она к вечеру как собака, а всё ж целый день при тёте Маше – ласковой и тёплой, как печка, и угощала она она Симу то и дело – то нальёт тарелку дымящегося ещё куриного супа, то поставит на кухонный стол тарелку с плюшками, которые только что вынула из духовки, и сахаром их посыплет сверху. Сима думала – пройдёт ли у неё когда-нибудь этот жадный взгляд в сторону еды. Она считала его не вполне даже человеческим, что-то от хищника…