И когда тот человек вышел из дома, она подумала, что если он сейчас вернётся к себе, он встретится с Аней. Но он на какое-то время остановился посреди двора, и посмотрел в ту сторону, где она сидела. Он не видел её, но отчего-то была у неё твёрдая уверенность, что он хотел с ней увидеться.
Он покачал головой, точно с сожалением, точно вылазка его не удалась, и пошёл обратно. И снова за дверью, когда он распахнул её, было голубое сиянье. Так что же там всё-таки такое белое клубилось – дым? Снег?
Мужчина скрылся за дверью, а Аня всё не появлялась. Сима положила себе непременно дождаться её. Темнело всё больше. Уже обозначились на небе Большая медведица и Полярная звезда, уже там, на берегу реки лягушки кричали тем криком, котоырй Сима называла «ночным», а Ани всё не было.
Но не вела же она там разговоры с кем-то? И, скорее всего, Елена Львовна вообще ничего не знала.
И вдруг дверь открылась резко, точно изнутри её распахнула не рука, а поток воздуха, или какая-то сила. Аня стояла на пороге. Она почти сливалась с темнотой, которая была позади, а теперь и вокруг неё, сливалась в своём темном платье. Только белело лицо.
Сима поспешно поднялась. Она бы и вскочила, только ноги затекли, онемели. Как могла быстро она заторопилась навстречу Ане.
— Анна Сергеевна, вы хорошо себя чувствуете? Вам помочь дойти до дома?
Может быть, совсем не следовало ей показывать, что она видела, куда Аня ходила, но её напугало бледное Анино лицо. И ещё больше напугали глаза, когда она в них заглянула. От расширившихся зрачков они казались чёрными. Чёрт-знает-что, но ведь не наркотиками она там кололась на самом-то деле?
Сима поспешно подхватила Аню под локоть и повела её к дому. Ей показалось, что Аня вся застыла. И рука у неё была холодной, и будто свело эту руку судорогой, не гнулась она. Сим было страшно. Скорее бы дойти, да сдать хозяйкину дочку на руки тёте Маше. Только бы не решили там, что это она, Сима, довела Аню до такого состояния.
Ещё труднее было взойти на крыльцо – вдвоём, придерживая Аню уже не под руку, а обхватив её за пояс. Второй рукой Сима застучала во входную дверь. Её еще не сменили, она была обита клеёнкой, и удары получались глухие. Только бы их услышали.
И вдруг Аня выпрямилась, точно силы к ней вернулись и холодными твёрдыми пальцами коснулась кисти Симы.
— А ведь ты умираешь, — сказала она с усмешкой. Голос был очень спокойный, холодный, совсем не похожий на Анин прежний, неуверенный, робкий.
Сима невольно отступила на шаг. Тут им открыли. И запричитала тётя Маша, сразу что-то прочтя по лицу Ани. И голоса, вскрики послышались — эхом — в глубине дома.
Сима едва не споткнулась о ступеньки, пятясь задом, и только оказавшись уже внизу, ощутив под босыми ногами траву, она бросилась к себе. Ей хотелось запереться на все замки, ей отчаянно хотелось, чтобы при этом кто-то был с ней в комнате, но никого, конечно, быть не могло. И все же она поспешно, точно за ней кто-то гнался, и мог сейчас ударить, начать ломиться в эту дверь, накинула крючок, заперла задвижку, и еще какое-то время держала дверь изнутри, точно боялась, что за неё кто-то потянет.
Почему же она умирает? Почему Аня сказала так. Может быть, умрёт? Может быть, кто-то или что-то хочет её убить?
В углу её маленькой каморки висела икона Казанской – маленькая, в потрескавшемся деревянном киоте, оставшаяся от мамы. И Сима, боясь зажечь свет, и боясь оставаться в темноте, как за единственным спасением – упала на колени перед этой иконой. Не умея молиться, почти не помня ничего из тех коротких детским молитв, которые знала когда-то давно, в детстве, казавшимся сейчас другой жизнью, она повторяла только:
— Господи, защити меня… Господи, пожалей меня… Помилуй…
На улице начался дождь, и она слышала, как звонко бьют капли по железному козырьку крыши.
Глава 7
Сегодня у Антона с утра было только два вызова, но он знал, что в обоих домах задержится надолго. И положил себе так, что сначала зайдёт к Пузаковым, где Прасковья Николаевна непременно напоит его своим несравненным кофе. Эстеты поморщились бы – она варила его со сгущёнкой. Но кофе выходил удивительно вкусным, надолго бодрил, и Антон никогда от него не отказывался.
Николаю Филипповичу было уже за девяносто, Прасковья Николаевна – несколькими годами его моложе. Тем не менее, на переезд в село они решились совсем недавно. В городе жили они в ветхом двухэтажном доме, называли их «засыпухами». Строили их когда-то временно, на десять-пятнадцать лет, как раз для семей тех, кто приехал осваивать город. Но ничего более постоянного, чем временное, не бывает в природе, и семья Николая Филипповича задержалась в такой засыпухе не полвека.