— Я к вам сейчас заеду, — сказал Антон.
Ту новогоднюю ночь он провёл в операционной. Операция оказалась «большой», надо было вшивать сетку…Но уж утром у него точно не было чувства, что праздничная ночь прошла как-то скомканно и зря, а тепер только голова болит с похмелья.
И вот теперь телефон зазвонил ровнёхонько в шесть утра. Прежде, чем ответить на вызов, Антон наклонился и потепал собаку по голове. Рыжик поднял голову, слепо повёл ею, потянул сухим, потрескавшимся носом воздух. Жив. Уже хорошо.
Только после этого он сказал в телефон хриплым после сна голосом:
— Да…
— Извините, это Елена Львовна Котова вас беспокоит. Вы у нас были…
— Что у вас случилось? — перебил Антон.
— Я еле дождалась приличного времени, чтобы можно было позвонить….
— Не надо ждать приличного времени. Если плохо – звоните в любое время суток.
И вдруг он услышал, как на том конце провода Елена Львовна заплакала:
— Анечке плохо, я не знаю, что делать, и мне очень страшно…
— Что с ней? – этот вопрос был нужен за тем, чтобы знать, какие лекарства бросать в саквояж.
— Она… она… — всхлипывала Елена Львовна, — Она сидит как деревянная…. И молчит. А если говорит, то она говорит ужасные вещи. Ей стало хуже, Антон Сергеевич, ей стало гораздо хуже…
— Может быть, скорую? — предложил Антон, не надеясь, что она согласится, — В больницу….
— Нет, я вас умоляю… Я просто умоляю вас… Посмотрите на неё, пожалуйста, а тогда решите.
— Иду.
Двери ему снова открыла Маша, но выглядела она на этот раз гораздо более испуганной. Она едва не вцепилась Антону в рукав, повторяя что-то очень странное:
— Вы её только не трогайте. Вы до неё только не дотрагивайтесь, пожалуйста.
Она же и показывала, куда надо идти, торопливо бежала впереди. Не в тот кабинет, где его принимали в первый раз. Нужно было идти на второй этаж, в Анину комнату.
Ему бросился в глаза беспорядок, царивший здесь. Незастеленная кровать, разбросанные повсюду вещи.
— Сюда, сюда… — позвала Елена Львовна, приподнимаясь из кресла.
Она сидела в углу комнаты, недалеко от постели дочери. Но не рядом , не рядом…
Аня же просто сидела на постели – неприбранная, волосы непричёсаны, кое-как забраны в хвост, распахнутый халат поверх ночной рубашки. Аня даже не повернула к нему головы. И Антон спросил не её, спросил сразу Елену Львовну:
— Что случилось?
— Вчера вечером Анечка вышла… ненадолго вышло во двор. Потом её привела Сима. И вот с тех пор она такая. Сама не похожа на себя, вся какая-то застывшая.Пробуешь её о чём-то спросить, может, напугало её что-то — не отвечает.
Антон тоже обратил внимание на странную, неподвижную позу Ани. Она сидела так, что все её мышцы были напряжены. И такое же застывшее, неподвижное лицо. Он встал так, чтобы она смотрела прямо на него. И громко, отчётливо сказал:
— Здравствуйте, Аня!
И тихо бросил Маше:
— Эту вашу Симу сюда позовите…
Аня ему не ответила. Потом взгляд её утратил напряжённость, поплыл, и она стала напевать, без всякого мотива – так можно петь наедине с собой:
— Рааастриииига…Рааастрииига….
— Аня, вы меня слишите?
— Раааастррииига… Рааастрииигааа… А назад тебя не пустят, а назад тебя не пустят…
Елена Львовна закрыла руками лицо и заплакала — жалко, со вхлипами.
Антон открыл саквояж, замешкался на пару мгновений — на каком лекарстве остановиться? И стал набирать в шприц большую дозу успокоительного.
Уже не спрашивая больше ничего, он подошёл к Ане и поднял рука её халата.
В тот момент, когда он коснулся её руки — полной, прохладной руки – его сердце сбилось с ритма, пропустило удар, а потом стало биться какими-то скачками. Неиспытанная никогда волна тоски и безнадёжности нахлынула на него, комком встала в горле.
Никогда, ни в минуты своих любовных разочарований, ни когда уходил из церкви – он не испыталвал такого. В таком состоянии легко разбежаться, вышибить лбом стекло, шагнуть в никуда. Легко затянуть на шее петлю. Выпить все лекарства, какие есть в доме. Его жизнь словно отдалилась от него – он мог взглянуть на неё со стороны, и взгляд тот был усталым и безнадёжным. Удивительно пустой, мелкой, никчёмной видел он сейчас свою жизнь. И дальше всё могло быть только хуже, только безнадёжней.
Ему потребовалось огромное усилие воли, чтобы взять сея в руки, сделать ей укол. Он отошёл. Но чувство тоски по-прежему стояло – колом в горле.
Тётя Маша кого-то выуживала из-за своей спины, приговаривая:
— Да не бойся ты, да иди ты сюда…. Погговвории же с доктором, холера ты холера… Ну, разве можно так трусить? Расскажи ты ему…