Они помолчали несколько минут. Потом Антон вернулся к тому, ради чего его позвали:
— Я могу продолжать говорить вам, что это психическое заболевание. Я очень мало сведущ в психических заболеваниях, Но если бы сейчас здесь был профессионал, он бы, конечно нашёл «свою» картину. Но сейчас вы упомянули, что я был священником…
— Когда я прикоснулась к моей девочке, — сдавленным голосом сказала Елена Львовна, — Меня накрыла такая тёмная волна, словно… Вы простите меня, я такой человек…книжный. Все примеры я могу брать откуда-то из искусства. Помните, конечно, картину Васнецова — птицы Сирин и Алконост? Анечка сейчас как этот Алконост. В чёрном, и будто ничего не видит, кроме горя и плача. И все, кто касаются её – чувствуют это бесконечное горе, этот ад… Я всё-таки поговорю со священником. Может быть, он всё-таки освятит этот дом, и всех нас.
Глава 9
Возвращаясь домой, Антон не знал, встретит ли он пёсика живым и готов был увидеть распростёртое тельце. Но Рыжик был жив. Правда, он никак не отрегагировал на появление Антона – спал. Но лапы у него подёргивались, как будто он бежал. Может быть, ему снилось детство.
Антон приготовил Рыжику еду , и придерживал миску, пока слепой пёс, ориентируясь только на запах подбирал кусочки курицы.
Себе Антон налил только чашку кофе. Он пытался припомнить моменты в своей жизни, когда испытывал бы такое отчаяние — чёрное и беспросветное, как сегодня. Когда он учился в школе, его посещали порой мысли о самоубийстве. Наверное, это были неосознанные, подростковые метания, становление психики. Так как никакого повода кончать с собой не имелось. У него была любящая семья, он хорошо учился, ни о какой травле в школе и речи не шло. Отчего же он порой боялся выходить на балкон – боялся самого себя, что не удержится, по какому то сумасшедшему проявлении внутренней воли, перемахнёт через перила и сорвётся вниз – с восьмого-то этажа.
Говорят, Лев Толстой так боялся брать с собой на охоту ружьё, чтобы против воли не застрелиться. Боялся верёвок, чтобы не повеситься. Позже он вложил эти свои страхи в голову одного из главных героев «Анны Карениной» — Константина Левина: «Счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться». Порой эти страхи были настолько сильны, что стали одной из причин того что он обратился к церкви, он надеялся, что излечит его от них именно духовное врачевание.
Чувство огромной усталости накатывало на него порой в годы учёбы в семинарии, когда он видел, что всё идёт не так, как это виделось ему в его идеалистических местах. Опускались руки, но он говорил себе, что это гордыня – то, что он осуждает других, и что начинать нужно именно с самого себя.
А вскоре жизнь показала ему, насколько он сам душевно мелок – когда он не смог устоять, И ради любви, вспоминать о которой до сих пор было больно, он разрушил то, что считал для себя самым важным, путь духовного совершенствования. Разрушил, разнёс, и остался стоять на обломках, задыхающийся и растерянный.
Он ощущал безнадежность постичь медицинские науки, но тут уж ему надо было забыться после случившегося, тут ему надо было оправдаться, искупить то, что он разнёс подчистую, начать своё служение людям иначе, в иной форме. И он штурмовал эти науки, как штурмуют крепости. Он сидел за учебниками ночи напролёт, и, в конце концов, те вершины, которые казались неодолимыми, покорились ему.
Самую острую боль за годы своей работы врачом, хирургом, он испытал во время одной из операций, которую проводил не сам – ассистировал. Привезли девочку, которую застрелила её сестра. В доме было охотничье ружьё, Каким-то образом дети до него добрались, играли. Младшая сестра навела ружьё на старшую, нажала на курок…
Девочку привезли и сразу взяли в операционную. Дежурил тогда опытный хирург Бейлин. Но потрясены были оба врача – и старый, и молодой.
Антон только раз рассказывал об этом – матери:
— Там была вот такая дыра в груди… Мы пытались, что-то сделать, но… Мы оперировали уже, по существу, труп.
Смерть ребёнка остро сказалась на нём, потому что он вообще острее всего воспринимал именно детские страдания, Когда он лечил – ему было это труднее всего, причинять боль детям.
Но то, что было сегодня – было хуже всего. Снова он, как «книжный человек» Елена Львовна, вспомнил о минуте счастья, которой может хватить на всю жизнь человеческую. Но и такой минуты отчаяния может хватить, чтобы оставшаяся жизнь показалась адом. Чтобы навсегда твои глаза сделались глазами Лазаря, которого хоть и воскресил Христос, но Лазарь уже побывал в аду и то, что он там видел…