Комната была пуста. Видно было, что Маша и тут старалась навести порядок, но хозяйке комнаты не было до этого дела. Тут разбросаны вещи, там – выдвинут ящик тумбочки, разбросаны лекарства. И – никого.
Елена Львовна почти подбежала к окну:
— Не может быть! Вон она идёт! Как же она вышла? Ведь сидела тут, сидела безвылазно несколько дней. И шагов мы не слышали…
Она беспомощно крикнула в открытое окно:
— Аня! Анечка!
Хотя дочь была далеко, и услышать её явно не могла.
Аня шла от дома в сторону леса, размашистыми шагами, точно машина. Встань у неё на пути — снесёт. Руки её двигались тоже, точно механические. Она уходила в том, в чём видимо, сидела у себя в комнате – в красном халате, наброшенном на ночную рубашку. Она не поворачивалась, они видели только её спину.
— Да что же это? Антон Сергеевич… Её же вернуть надо…
— Смотрите, смотрите! — вдруг выкрикнула Маша.
Они увидели, как вдогонку Ане, бежит маленькая фигурка в длинной юбке.
— Это Сима.
Лёгкая Сима сразу догнала Аню, обняла за плечи, остановила, повернула. И, повела обратно к дому. Она что-то говорила ей – голова была наклонена к голове.
— Господи, как она не боится прикасаться к ней! — подумал Антон — Или на неё это не действует?
Они все поспешили на крыльцо, встречать Аню. Она шла не подымая голов, руки теперь были сжаты у кулаки.
Потом подняла голову и взглянула прямо в лицо папе Диме. И вот странно – ничего женственного не осталось в её лице. Это было искажённое страданием лицо существа, не имеющего пола. Глаза казались совсем чёрными:
— Тебя я не боюсь, — сказала она медленно, сдавленным голосом.
И прошла в дом, и все расступились. Антон заметил, что никто старается не касаться Ани. Рядом с ним стояла, и часто дышала Сима.
— Сима, — сказал он, — Давайте отойдём с вами на минутку, поговорим. Когда вы перестанете меня бояться? Что я вас сделал плохого? Мне нужно вас только спросить…
Они отошли за угол дома, туда, где кучей лежали дрова. «Зачем тут дрова? — мельком подумал Антон, — А, для голландки… Наверное, растапливают в холодные дни…».
— Давайте сядем, — попросил Антон, выбирая подходящее бревно.
Сима опустилась напротив него, сжала руки в замок на коленях, «закрылась». На лбу её он наметил мелкие капли пота.
— Что вы ей сказали? — спросил он, — Почему она с вами пошла? Вы знаете, куда она хотела уйти? Сима, как вам это удалось?
Она, наконец, заговорила. Голос у неё был сдавленным от робости:
— Аня, она ведь очень больна? С ней ведь что-то очень не так, правда? Я просто увидела, что она идёт, и глаза у неё – чёрные. Совсем чёрные, вот так бывает, когда одни зрачки остаются. И в таком состоянии она куда-то пошла. Надо было её остановить, и вернуть. Я и побежала наперерез.
— Вы давно тут живёте? — вдруг спросил он.
— Всегда, — сказала она, — И я знаю, что и Елизавета Петровна, прежняя хозяйка усадьбы, она была готова с собой покончить. Мне дедушка рассказывал. У неё никого и ничего не было, кроме сына. Муж картёжник, пьяница. Она прожила с ним только год. И разъехались: он в Петербурге, она – здесь. И был сын: высокий, такой красивый, что девушки посмотрят – и головы у них кружатся. Блестящее образование, а как играл на гитаре, а как танцевал… Она мечтала, что у него будет военная карьера, он при дворе, сделает партию, жена будет с именем, с состоянием… и вдруг он влюбляется в некую Нину Чернову. Без роду, без племени. Питерская мещаночка.
Елизавета Петровна была в ужасе: «У меня невестка – девица Чернова, да ещё и Пахомовна?» И она сказала, что если сын посмеет вступить в этот брак – она покончит с собой. А они очень любили друг друга – мать и сын. И он отступился только ради того, чтобы сохранить ей жизнь. Боялся, что она бросится в реку, или повесится. А потом брат этой девицы вызывает его на дуэль.
Елизавета Петровна ведь узнала об этом, писала важным чинам, просила предотвратить дуэль, запретить, но не успела… Место это что ли так действует, что люди тут хотят свести счёты с жизнью?
Он давно уже заметил это, но спросил её только сейчас:
— Сима, а вы сами — почему такая бледная?
Ему очень неловко было спрашивать её об этом. Потому что следующий вопрос должен был звучать: «А вы нормально питаетесь, не голодаете?»
Нельзя же так, в самом деле. Но он заметил ещё кое-что:
— Ну-ка поверните голову… Ангиной не болели недавно? Не простужались?
Сима вздрогнула и сжалась, когда на её горло легли его сухие тёплые пальцы. Быстро пробежались по шее: