— Второе по коридору.
А там уже всё готово было. Застелены постели, больше напоминающие уютные диванчики, на столике – наборы с ужином, свежие газеты.
Аня была ещё под сильным действием препаратов. Она прошла и легла. Антон едва успел взять одеяло с постели, чтобы потом её же укрыть. Он устраивал сумки – большую анину и лёгкую спортивную свою, раскладывал вещи, переодевался – Аня спала и можно было не выходить в туалет, а переодеться прямо здесь А в голове были неотступные мысли про Симу.
Как она добралась домой? Были ли у нее деньги на дорогу, или вообще вышла на трассу в стиле – дяденька, подвезите Христа ради? Доехала ли благополучно?
Потом сразу подключился в нем врач, и он стал думать, что делать по приезде. К кому обратиться, в какую больницу её устроить. Слишком хорошо он понимал, что пустить всё на самотёк нельзя, что если привезти Симу и просто сдать в отделение гематологии – даже если ему удастся уговорить её всё-таки лечиться, то она – безответная, не умеющая ни спросить о себе, ни настоять, умрёт там очень быстро. Спросу никакого не будет – сирота, почти бродяжка.
Значит, надо искать тех, кто не отнесётся к ней равнодушно, надо сноситься с какими-то фондами. Симе должны помочь, ведь она ещё почти ребёнок, по юным своим годам подходит под разные программы. Надо вернуться скорее, взять её за руку и прямо тащить. У неё должен быть шанс.
Он думал и о том, где взять денег, которые неизбежно понадобятся, с кем из своих друзей-врачей снестись по приезде, кто сможет подсказать хорошую больницу, где в самом даже тяжёлом случае от Симы не открестятся, а будут пробовать на ней разные экспериментальные программы.
А затем его мысли потекли совсем уже странно. Сначала он подумал о том – догадывалась ли Сима, что с ней что-то не так? И знает ли, понимает ли она теперь в полной мере, как опасна её болезнь? И, отказавшись от лечения, осознаёт ли она, что в таком случае, неизбежно умрёт?
Восемнадцатилетние обычно думают, что они бессмертны. А если мысли о конце приходят ей в голову, то как ей думать об этом? Никого из близких, ни копейки за душой. На кого ей надеяться, кто возьмёт её похороны на себя? Тётя Маша? Поможет чем-то папа Дима? Каково ей будет самой, в восемнадцать-то лет, думать о том, что на неё наденут после, и из чего заплатить тем, кто будет провожать её в последний путь.
Много раз люди доверялись Антону, полагались на него полностью. Чего стоит одно только, что человек ложится к тебе на операционный стол? Что ты отвоёвываешь его у смерти, и выхаживаешь его после – беспомощного, буквально учишь заново стоять на ногах, ходить… Но никогда ещё не было у него чувства, что он причастен, ответственен за жизнь настолько беспомощного существа… И при этом Сима была будто в чём-то его сильнее. В ней не было внутренний колебаний – подойти к Ане, обнять её, ухаживать за нею. А как это мучительно было ему!
Начинало уже темнеть за окном. Антон приподнялся, чтобы включить светильник над постелью. И увидел, что глаза Ани открыты, и она смотрит на него. Причём смотрит как раньше – испуганным страдающим взглядом. И лоб её покрыт мелким бисером пота.
Он рывком нагнулся над ней:
— Как вы себя чувствуете?
У Ани глаза вскипели слезами:
— Антон Сергеевич, мне так плохо! Я так устала! Сделайте что-нибудь, я больше не могу!
— Но скажите же мне, что значит «плохо»? Что вы чувствуете?
— Я как будто давным-давно не спала…
— Но вы только что проснулись.
— Я не сплю, Антон Сергеевич, не сплю — я будто в чёрную яму проваливаюсь. Знаете, вот когда болеют тяжело и борются за каждую минуту, за каждый вздох, когда думают – скорее бы ночь эта кончилась, увидеть бы день ещё хоть раз. Так я хочу выбраться из этого омута, о котором вы говорите – «сон». А когда я просыпаюсь, это снова не я. Точно что-то вытесняет меня, и душит, душит… Мне самой не остаётся места. И опять всё сознание – в темноте. Что это, Антон Сергеевич?
— Анечка, уже через несколько часов мы будем в больнице. Там вам смогут помочь, обязательно. Вы только постарайтесь не сопротивляться. Всё, что вам будут говорить – надо стараться исполнять.
Она закрыла глаза и снова прислушивалась к ощущениям внутри себя. На лице её было выражение муки.
— Вы, может быть, хотите поесть? Или пить? Чаю? Вы давно не ели.
Голова её качнулась на подушке:
— Нет, нет…
И ещё она открыла глаза, и ещё спросила:
— Антон Сергеевич, а если мне уже никто не сможет помочь. Так ведь я больше не могу – как сейчас. Вы врач, подскажите мне, как легче можно умереть?