— О чём вы думаете, Анечка?!
Аня медленно открыла глаза, и он увидел, как они начинают наливаться чернотой. Так бывает в летний день, когда на солнце набегает туча, и сразу темнеет всё вокруг. Антон поспешно отнял руки, которыми придерживал Аню за плечи.
Аня медленно села, смотрела в окно. Тени ли это были от вечернего света? Ничего не осталось робкого, мягкого в её лице, что было только что. Теперь оно казалось холодным, застывшим.
— Всё пошло не так, правда? — спросила она, спустя несколько минут. Даже не спросила, а будто утверждала.
— Что не так, Анечка?
— Всё, что ты хотел. Полное разочарование. Хоть что-то из твоих идеалов, уцелело, а? Тебе на смешон теперь твой прежний религиозный пафос? Это же надо было всё так смешать в своей голове — веру, что за дверями храма всё, как в раю, что там все без греха. Потом то, что ты увидел там на самом деле. Там всё, как в миру. А того, кто готов служить истово, того считают просто дураком, и смеются над ним.
— Аня, — со страхом спросил он, — Почему вы об этом говорите? Вы же об этом ничего не знаете…
— Зато ты теперь знаешь, — сказала она, — А самое для тебя страшное, что ты не веришь теперь, что там что-то есть. Ты, после своей медицины – это ж надо было, из огня до в полымя, думаешь, что там нет ничего. И ради чего всё это тянуть, мучиться и страдать здесь, если через несколько лет всё оборвётся. И не будет никакой награды. И не будет никакого возмездия. Будет одна только чёрная яма.
Глаза Ани уже не были глазами усталого мудреца, теперь в них сверкало что-то безумное:
— Да только ты не прав! Там есть… И там отнюдь не темнота. Там ждёт такая вечность, которой не избежать… Ты её сегодня увидишь.
Антон уже на ощупь перебирал лекарства в сумке: вот шприц, а вот та плоская длинная коробка с ампулами. Он набрал лекарство – он прикинул, что уснёт она сейчас только на двойной дозе.
А потом был коньяк, который он вёз в сумке для себя. Он дожидался пока Аня уснёт.
Как только её одолел сон, он вышел в коридор. Он решил не заходить в купе возможно дольше, но дверь держал открытой, чтобы видеть, что с Аней не происходит ничего плохого.
Он сидел, бесцельно смотрел в окно, за которым уже сгущалась тьма. Потом была станция. Поезд стоял целых двадцать минут, и он, посмотрев еще раз на Аню, решился выйти. Ходил по перрону, жадно вдыхал холодный, ночной почти воздух, курил.
Подошла к нему бабушка, которой, в её годы, давно бы уже полагалось спать в тёплой постели, а она дежурила тут на вокзале, ждала поздник поезда. Бабушка везла за собой клетчатую сумку на колёсиках. Она торговала картошкой. В пакете – пять ещё горячих варёных картофелин, посыпанных нарезанным укропом и пара солёных огурцов. Это вам не чипсы и не дошираки, которыми зачастую пассажиры перебиваются в вагоне.
Антон купил картошку, и ел её прямо на перроне, в вагон от поднялся только тогда, когда объявили отправление поезда, и проводница стала торопить тех, кто докуривал свои сигареты:
— Быстрее, сейчас тронемся…
Больше всего поддерживала Антона мысль, что коньяка ещё осталось очень прилично, не меньше половины бутылки. А завтра, в восемь двадцать утра, когда поезд прибудет в Москву, их уже будет ждать машина лечебницы. И мелькнула мысль, какая-то ехидная, злорадная: «Интересно, господа психиатры, что вы со всем этим будете делать?»
Но впереди еще была ночь. Теперь до утра стоянок больше не будет. В соседнее купе дверь тоже была приоткрыта. Там ехали двое геев. Они тоже припозднились, не спешили ложиться спать. Тот, что брутальнее, смотрел фильм по плееру, обнимая своего друга так, как парни обычно обнимают девушек — по хозяйски закинув руку ему на плечо.
Второй, худенький, изящный, совсем молодой – и двадцати лет ему наверное не было, напоминал он стриженую девчонку, вышивал, умело обращаясь с иглой. Картина – букет лилий на столе, в глиняной вазе, была им почти закончена.
Антону хотелось напроситься к ним в купе, в конце концов, не последняя бутылка у него была – с Аней нельзя было ехать без солидного запаса. Но он не посмел. Чувствовал, у них своя каста, его не примут. Хотя ему ничего от них не надо было, только, так сказать, погреться у очага. Вместе этого он налил себе ещё полстакана.
Через некоторое время он понял, что засыпает сидя, что голова его падает на грудь, и как бы ему не свалиться прямо в коридоре. Из раннего детства он помнил, как такой же вот пьяный дядечка свалился с верхней полки и выбил себе зубы.
Антон прошёл в купе, лёг поверх одеяла и почти сразу уснул.