…Оказывается это была просто пустыня. Но не живописная земная пустыня – с барханами, с какой-никакой растительностью, хоть теми же кактусами. С изредка пробежавшей ящеркой, Земная пустыня, где ночами бывает холодно, и жгут свои костры бедуины, а над головами – небо полное звезд.
Это – без конца и края – серая растрескавшаяся бесплодная почва. Самое страшное слово – бесплодная. И небо над ней такое же серое. И ничего, ничего вдали, кроме этого же горизонта, где земля и небо соединялись. И эта бесплодная, иссушённая почва – была его жизнь. И целую вечность предстояло брести ему по ней, рассматривая каждую трещину. Эти трещины были не только на земле, но в его душе, в его сердце. Потому что каждая из них была той минутой, или даже той мыслью, когда он предал самого себя, или предал другого, отступил себя такого, каким должен был быть, сказал злое или сделал недоброе, подлое. Что может тогда и не казалось таким, но ясно было сейчас это здесь.
И не было тут надежды увидеть что-то другое. И это была – вечность. И это был – ад.
Глава 13
Психиатрическая клиника размещалась за городом в таком тихом месте, что даже деревни были к ней не близко. Внешний её облик заставлял скорее вспомнить о старинной усадьбе или монастыре. Двухэтажные корпуса из красного кирпича с нарядной белой отделкой, узоры, выложенные кирпичом, окна – арками. Там и здесь по стенам вился девичий виноград или ирландский плющ. Просторный сад, обнесённый, правда, надежным высоким забором. Большинству больных можно было здесь гулять. Сосны и клумбы, заросли сирени и орешника. Воздух кристально свежий – как в лесу. Было тут очень тихо, и в любое время года слышалось пение птиц.
Лечение тут стоило очень, очень недешево. Тем не менее, места всегда были заполнены все. Почти все пациенты клиники были людьми с отклонениями незначительными. Народу победнее и в голову не пришло бы сними лечиться. Кто отпивался бы валерианкой, кто – корвалолом, кто – водкой. Кто плакал бы подруге в жилетку. Но, те кто приехал сюда, заботились о своём здоровье, и соглашались на месяц заключить себя в отдельную палату со всеми удобствами. Тут был и отдельный санузел – а кто бывал, тот знает, как мучительно справлять нужду в общем санузле обычной психушки, где одновременно могут собраться человек пятнадцать – и никаких перегородок. А уж запах, несмотря на долгие уборки и хлорку, льющуюся рекой – мама дорогая. Тут были холодильники и телевизоры, и не было решёток на окнах. Правда и запоров на дверях тоже не было. Больных каждый день осматривал врач – причём не казённо, на бегу скользнув взглядом по лицу человека, мало что соображающего после лекарств.
Нет, врач заходил, присаживался и расспрашивал – как прошла ночь? И не беспокоили ли тревожные сны? И как настроение – нет ли желания плакать? Аппетит? Можно было пожаловаться. Можно было спросить, какие лекарства тебе назначены и как они действуют.
Правда телефоны, планшеты и ноутбуки тут тоже отбирали, но давали книги – библиотека в клинике была хорошая. А домой можно было звонить по телефону, который находился возле поста медсестры.
Лечился тут студент с социофобией – переучился во время сессии, и теперь боялся выходить на улицу, и ходить по институтским коридорам, заговаривать с сокурсниками, а уж выступать перед аудиторией для него и вообще было невозможно.
Лежала старая дама с депрессией, всем на свете обеспеченная, но покинутая родственниками, которых она ненавидела, но тем не менее жаждала их услуг, жаждала ухода. Ей и здесь всё было не по нраву – вплоть до цвета постельного белья, который её раздражал. Ей разрешили своё бельё, но некому было его ей принести. Тогда медсестра в сводное время поехала и купила – то самое, небесно голубое, о котором мечталось старушке. Так же ей покупали по заказу соки, фрукты, но чаще выражение недовольства так и не сходило с её лица, и если бы она не увлеклась одним из здешних докторов, бывших, по крайней мере, вдвое младше её…
Лежал крепкий мужик, инструктор по горному туризму, которому в своё время психиатры сломали жизнь. В школе был кандидатом в мастера спорта, отличником, одним из тех редких ребят, которые рвутся в армию и хотят служить в спецназе. Потом тоже все было ясно – спорт, а с годами – тренерская работа, любимая девушка. Но на медкомиссии что-то не понравилось врачихе, парня послали для освидетельствования в психо-неврологический диспансер. И непременно вызвалась сходить с ним мама, «чтобы не дать врачам сбить его с толку». Психиатресса задала вопрос, причём как раз маме – когда в последний раз ребёнок описался. Мама припомнила – в четыре года, после того, как выпил два литра сока. Хотя на самом деле чадо перестало дуть в кроватку уже в полтора. Психиатресса, не долго думая, написала «энурез», послала на обследования, и пошло-поехало. Нашли какие-то «импульсы», «судорожную готовность», не только от армии освободили, но и спортом заниматься нельзя, машину водить – нельзя, секс нежелателен…