Надежду на спортивную карьеру пришлось бросить, девушка ушла, через несколько лет парень буквально с отчаяния уехал в горы, стал водить положил в прибором на все медкомиссии. И все-таки женился. Когда начал строить дом и машина потребовалась до зарезу, он пошёл таки на комиссию, решив, что если ему и сейчас откажут, он попросту купит права. Его обследовали заново, и выяснили – совершенно здоров, был и есть. Врачебная ошибка. «Они сломали тебе жизнь» — сказала постаревшая мама. И взрослый мужик рухнул в такую депрессию, что близкие привезли его сюда.
Самым «сомнительным», близким к психу, тут считался Вова-арбуз, который временами был уверен, что в его явно пивном животе притаился этот самый арбуз. Сам Вова этого не боялся, просто смеялся над этим забавным фактом. Заходил в паты к другим больным, задирал майку, предлагал щелкнуть его по животу, определить «зрелость».
Но было в больнице этой и ещё одно отделение – одноэтажное, напоминавшее вроде бы переход между зданиями, стены его скрывала вьющаяся зелень. И не очень бросалось в глаза, что на окнах тут – решётки. Вот тут были и железные глухие двери, и казённое белье, и стойкий запах, которых бывает в помещениях плохо проветриваемых и откуда люди не выходят месяцами. Палаты и тут были индивидуальные, и тоже без замков. Но этим больным медсёстры не поясняли, какие лекарства им колют. Не разрешали гулять по парку. Пациентам не говорили, сколько они здесь пролежат, и им не дозволялось звонить по телефону.
Достоинств у этого отделения было три. Больных хорошо кормили. За ними вполне неплохо ухаживали – все они были чистыми, подстриженными. Их халаты и постельное бельё также не вызывали нареканий. Но самое главное – тут они могли находиться годами, и никак не докучали никому из близких – если близкие были готовы оплачивать их содержание.
С остальными больными они никак не пересекались. Разве только те иногда, во время прогулок, видели в окнах неясные пятна бледных лиц. Если такой пациент умирал, его и похоронить могли тут. В самом деле – не везти же такого усопшего родственника в город и не предъявлять всем свою мать, или дядю, или брата, которые оказывается, весь остаток жизни провели в психушке. Даже по мёртвым это было заметно. Так что гораздо проще было устроить всё здесь, тем более, что и крематорий находился неподалёку, как и сельское кладбище.
Теперь предстояло решить – куда поместить Аню, и, похоже было, что доктор Гавриленко склонялся именно ко второму варианту.
Аня сидела посреди его кабинета, на стуле, в тёмном своём балахоне, волосы растрёпаны. Антон – у входной двери, на стуле. Ему нужно было всё видеть, отчитаться потом обо всём Елене Львовне.
Бумаги, согласие на лечение, всё было уже подписано предварительно. По просьбе Антона сканы документов выслали им ещё в их Рождествено.
— Вы понимаете, где вы находитесь? — спрашивал Гавриленко Аню.
Она посмотрела на него и ничего не ответила. Сжала руку в кулак, поднесла к лицу, стала тереть ею губы, нос…Она казалась полностью погружённой в свои мысли.
— Вы понимаете, кто я? — снова спросил доктор.
Наконец, она взглянула на него – мельком, вроде бы даже со скукой.
— Ты? Разрушитель, — сказала она небрежно.
Антон это расслышал ясно, а доктор переспросил:
— Кто я?
— Жиронкин ведь какой талант был, — сказала Аня, и тон её был таким усталым, как будто она знала доктора тысячу лет, и тысячу раз вела с ним эти разговоры – так к чему же заново, — Ты его на какие лекарства посадил? Только за то, что он считался тогда неблагонадёжным. Теперь он ни бэ, ни мэ… овощ. А картины его в коммуналке сгнили на чердаке.
Антон видел как побледнел доктор, как снял он очки:
— Но позвольте, вы что, его знакомая? Почему мне не сказали? И зачем вы тогда сюда…
— Теперь других подбираешь, кого твои коллеги покалечили? Да зарплата за сто тысяч, да про домик в Австрии подумываешь , двухэтажный, под зелёной крышей. А когда ты Митьку Лютикова зевнул? И что? Приснился он тебе пару раз, и успокоилась совесть? «Вот эти капельки постепенно наращивайте, — передразнила она голосом, так похожим на голос доктора, что обомлел даже Антон, — Мать тебя до сих пор проклинает — ведь Митьку-то надо было за закрытые двери. Не успели подействовать твои лекарства – через два дня повесился в гараже. Шестнадцать лет было! А мать – спилась.