— Как?!За что?! Он тебе что-то говорил?!
— За то, что ты такая рыхлая, занудная квашня. Посмотри, какая ты стала… Сидишь со своей клюкой, как старая бабка, да зудишь ему про свои почки. Он всё думал – ну, ещё чуть-чуть – и разведусь. И не видеть бы эту рухлядь до конца жизни.
Маша аж ахнула:
— Это она вам не постыдилась сказать? Этими самыми словами?
— Ей сейчас ничего не стыдно, — с горечью сказала Елена Львовна, — Не знаю, болезнь ли это, или ей, как тому Каю попал в глаз осколок кривого зеркала.
— Кому-кому?
Но Елена Львовна не ответила. Уткнувшись лицом в подушку, она тихо плакала.
— Такое впечатление, что она во всех сейчас видит только плохое, — немного погодя, сказала она, — Не помнит ничего хорошего ни обо мне, ни об отце. Как будто ей кто-то открыл все наши семейные тайны, о которых ей никогда не говорили, даже наши мысли, и она старается ударить в самую больную точку.
— А может она, — Маша помедлила, — Ну, как это говорят… бесноватая? Может, её отчитывать надо?
— Да что уж ты, — Елена Львовна высморкалась, — Она же не кричит, не рычит, не буйствует. В судорогах не бьётся, слава Богу. Ещё говорят, они вроде на чужих языках разговаривают…
—Так они самые буйные во время отчитки. Когда священник над ними читает молитвы. Может, снова священника позовём, Елена Львовна?
Слёзы снова побежали по лицу хозяйки:
— Ах, Машенька, я так боюсь… Если бы ты знала! Ну если бы она ругала нас, бросала какие-то обвинения… А то ведь сидит с таким спокойным лицом, и говорит как по писаному, будто где-то там, в своём мире читает то, что нам говорит.
— А я, — призналась Маша, — Пуще всего боюсь, что она мне про сына чего-нибудь скажет. Напророчит плохое. Я прямо бежать готова, как она заговорит. А ещё боюсь, скажет, что мы с мужиком моим сляжем. Что тогда Кольке делать? Сыночку…. Или всё бросать и возвертаться домой, за нами ухаживать. Если совестливый он сейчас, в детстве то жалостливый был, как теперь — не знаю, то вернётся и будет за нами смотреть.
А тут сами знаете – ни работы, ни жизни человеческой для молодого мужика.
А если не приедет, то я буду думать — что ж мы за нелюдя вырастили? Он и своих детей тогда воспитать не сумеет, и они его бросят когда-нибудь так вот.
— И дом этот теперь, — продолжала Маша, — Я ходить по нему боюсь. К каждому скрипу прислушиваюсь. По коридору иду – за угол завернуть боюсь, к каждому скрипу прислушиваюсь. А уж ночью если, в уборную — верите, шла сегодня, все молитвы перечитала.
Что это за жизнь, Елена Львовна, а?
Глава 15
Симе тоже ведомы были все голоса старого дома. Она знала голос каждой ступеньки, ведома ей была песня каждой двери — она с закрытыми глазами могла бы сказать, какую сейчас открывают. Если раздавались шаги – она могла угадать, мужчина идёт или женщина и где идёт сейчас, по какому коридору. На свой лад говорили и рамы, одни открывались легко, другие – со стуком. По солнечному или лунному лучу, упавшему в окно, Сима могла угадать, который теперь час.
Она не думала о том, что ей сказали в больнице, откуда она сбежала под расписку. Не прислушивалась к своему состоянию, не ловила в себе перемены к худшему. Только сохло в горле и хотелось пить. Наверное, от жара, который доктор упорно именовал «температурой». Да подушку под головой хотелось переворачивать часто, чтобы хоть немного холодила щёку.
Она не могла понять, отчего так – но она не боялась, и не верила для себя — в страдания, в долгий мучительный уход. Ей казалось, что она словно на носочках по доске над пропастью – пробежит свою жизнь до конца — и шагнёт в небытиё. Разве это страшно? Это просто – надо всё успеть, побольше успеть, всё, что сможешь.
Ей отчего-то представлялся сейчас Антон – хотя видела она его всего пару раз. Но стоило закрыть глаза, и он был тут, рядом. Причём вспоминался он ей так, что жар обдавал её ещё больше. Она видела его сильные мускулистые руки, пухлые, чётко очерченные губы, глубоко посаженные почти чёрные глаза. Такие глаза могут обжигать, но как ей было удивительно спокойно, когда она с ним говорила!
Может и сейчас она не боялась оттого, что верила – приедет Антон, и можно будет прийти к нему, и он удержит её здесь. Она пока не понимала – чем, но удержит. То ли этими своими руками – такими сильными, то ли знаниями – ведь он же доктор, он её вылечит. Но пуще всего отчего-то верила она его голосу: закроешь глаза, и слушаешь, и так спокойно на душе становится. Ей так с детства спокойно не было. И, конечно, никакой смерти он её не отдаст.
…И вот тогда она увидела этого самого человека. Которого видела Аня, которого она, Сима, сама увидела во дворе. Того самого, что вышел тогда из двери-обманки. Это только в книжках читать про привидения – значит, слегка, щекотать себе нервы. Это просто непередаваемый ужас – обрыв сердца е просто в пятки, а сквозь пятки куда-то вниз — увидеть в комнате этого человека.