Нет, не было впечатления, что он сам по себе светится. Просто будто бы всё в темноте, а на него падает луч света он какого-то источника, который она не видит. И она может разглядеть его ясно. Был он сейчас даже наряден. Если бы она знала, как называются все детали этой старинной одежды. На голове его сейчас был парик с буклями. А одет он был атласный камзол синего цвета, с вытканными букетиками цветов, у ворота и у запястий пенились кружева рубашки. И так же, как тогда смешно топорщились у него усы.
В руке человек держал подсвечник, но свечи зажжены не были. Он остановился в глубине комнаты, и внимательно посмотрел на Симу, а потом кивнул ей – ну, мол, что же ты, пойдём, я за тобой.
Прошёл дальше, и остановился в дверях, поджидая её. Сима поспешно вскочила, через голову натянула юбку поверх ночной рубашки, и так и пошла за ним – как была, босиком.
Ступал человек абсолютно неслышно. Они вышли в коридор, и стали подниматься по лестнице: он – впереди, Сима – за ним. Казалось, что для человека – свечи горят, он держал подсвечник так, словно освещал себе путь. На ногах у него были мягкие высокие сапоги – может быть, от этого шаг был таким бесшумным?
Сима тоже знала, куда ставить ногу на каждом ступеньке, чтобы она не заговорила. Так поднялись они на второй этаж, а там человек без раздумий свернул к лестнице, которая вела на чердак. Но ключи же были у Маши! Однако, странный гость, распахнул дверь, точно она никогда и не была заперта.
Только здесь, на чердаке, где их никто не мог услышать, Сима решилась спросить:
— Вы кто?
— Ты про меня слышала, — сказал человек. Голос у него был особенный – довольно высокий, чистый, и очень выразительный, как у артиста, — Август Казимирович, Казимирыч, твой пра – вот уже не знаю, сколько раз это «пра» — словом, прадедушка.
Сима ахнула. А Казимирыч подошёл к большому старинному зеркалу, перебросил ногу и сел а раму — одна нога с этой стороны, одна там, в зеркале, внутри… Оседлал раму, как малыш лошадку.
Но пока Сима не чувствовала никакой угрозы от этого человека.
— Вы зачем пришли? Вы хотели поговорить со мной?
— Ну, не буду говорить, что я пришёл только, чтобы посмотреть на тебя. Я вообще хочу на днях забрать тебя с собой. Так что ты это… приготовься там.
Прозвучало это так небрежно, как будто он предлагал ей выйти в соседнюю комнату, попудрить носик, и – да что уж там – положить в сумочку расчёску и пару носовых платков.
— Куда? — переспросила Сима вмиг онемевшими губами. Неужели он позовёт ей в тот чёрный подвал, куда спустилась Аня, и она вернётся оттуда такой же, как она.
— Да не переживай ты, тебе понравится, — и Казимирыч сказал что-то совсем странное, — Ну, куда ты умирать вздумала, дурочка? И потомков у меня больше не осталось, и за домом приглядывать некому. Нет, так дело не пойдёт.
— А вы знаете, что стало с Аней?
Казимирыч глубоко вздохнул:
— А вот нелёгкая её туда понесла. И обойтись бы всё могло. Ну, нервы у девушки тонкие, ну, видела она меня…Так зачем же было тут всё разнюхивать, и главное – самой в двери входить?
— Да что же это за двери? — не выдержала Сима, — Ведь они же нарисованные!
— А ты чем, думаешь, я тут в ссылке занимался? — голос Казимирыча звучал едва ли не надменно, — Когда меня государыня от себя погнала в края эти дальние? Или я, по-твоему, тут капусту выращивать должен был? Хвосты коровам крутить?
Дверь сия – есть вершина моей работы и оправдание перед человечеством. Ибо у каждого из нас существует своё предназначение, с которым мы на землю приходим, и от того – выполним мы его, или нет, определяется наше посмертие.
Врата сии открываются в две стороны. Туда, куда я тебя поведу, и куда стремиться должно, ибо там всех начал начало и смысл. Но ещё они открываются – во тьму. И нельзя предугадать – когда откроются они и кто шагнёт туда. Но прежним сей смельчак уже назад не выйдет. Откроются ему многие тайны, но будут они – от Князя мира сего, который уже душу этого человека не отпустит.
— Зачем же вы открыли такую страшную дверь? — еле слышно спросила Сима.
— У всякого открытия, у всякого торжества, есть своя оборотная сторона, и дверь эта могла открыться только таким образом, ибо за всё надобно платить, и тень своя – в царстве света — будет у каждого из нас.