— Так что же, Ане теперь всегда так мучиться? Ей уже от этого не освободиться?
— Теперь у неё своё предназначенье – тем, кто увидит её, будет рядом с нею, суждено испытать великий страх, великий трепет. Души их будут разбужены, и поймут, что свой час их поглотит тьма, если они всеми силами своими не будут искать, не станут стараться заслужить дорогу к свету. Мы не боимся тьмы, потому что немногие воочию видели, как она страшна. А благодаря ей, они это всё увидят…
— Но как же она сама? Ведь это же невозможно так жить? Сколько она сама протянет?
Казимирыч пожал плечами:
— Кто ж знает…С одной стороны тот, кто ей эту силу дал – постарается её как можно дольше в этом мире удержать. С другой – возможности человеческие не бесконечны.
— Её ведь сейчас лечить повезли.
— Никакое лечение эту сеть с себя сбросить не позволит. И по правде удержаться трудна. Когда врата открываются во тьму – они, ну вроде паука.
— Как это?
— Затягивают, как в паутину, влекут, зовут. Случалось ли тебе стоять на какой-нибудь высоте, и она тебя манила? И ты сама себя боялась – вот сейчас, мол, против своей воли брошусь вниз?
Сима вспомнила церковную недостроенную колокольню, на которую несколько раз взбиралось. И правда, бывали минуту, когда хотелось расправить руки – и вниз, не думая, что ждёт её, если она действительно спрыгнет.
— Случалось.
— Чувство то же испытывают и ныряльщики, погружаясь в глубину. Бездна зовёт к себе, и ныряльщика тянет спускаться всё дальше, дальше, хотя наверх ему уже не дано будет вернуться.
И тому, перед кем врата распахиваются во тьму, слышится манящий голос, который тянет его войти внутрь, сойти по ступенькам, обрести сокровище, которое ждёт его там.
Сима сглотнула – в горле сохло невыносимо:
— Но почему же Аня, я ведь немного знаю её. Почему она – ведь она вовсе не какое-то воплощение ада – тихая, добрая?
Казимирыч с сожалением взглянул на неё:
— Часто зло приходит в наш мир не только через плохих людей, но просто – через слабых. Вот твою Аню в эту паутину и затянуло.
— А вы никак не можете ей помочь?
— Помилуй, ты меня богом, что ли считаешь? Когда врата открываются – никому нельзя совать руку в эту дьявольскую машину. Я всего лишь старый смиренный алхимик и не стану поперёк силы, которая насчитывает тысячелетия.
— Но когда вы заберёте меня с собой – это значит, что я умру.
— Ты – другое дело. Тебя уже почти нет на этой земле. Осталось пара шагов и твой путь будет пройден до конца. Но было ли так должно, или это ошибка высших сил, и твой путь обрывается раньше, чем ему положено, об этом мы сможем узнать только там, когда ты пойдёшь со мною. Если тебе не суждено будет вернуться, дверь, скорее всего, будет запечатана.
— Погодите ещё минуту. Скажите, это очень страшно – умирать?
Казимирыч сердито пошевелил усами, хотел сказать что-то, но только махнул рукой. Он перебросил и вторую ногу, и оказался внутри зеркала весь. Он уходил туда, в глубину чердака, но в отражённую глубину. Он спускался, не боясь этой глубины. Он сказал ей только – оттуда, издали:
— Собирайся!
Сима сошла на первый этаж, в большую комнату с камином, где ей было постелено, и нырнула под одеяло, стараясь согреться. Ей до сих пор по-детски казалось, что когда она спрячется в постели, натянет одеяло на голову, с ней ничего не может случиться.
Так передавался в семье рассказ её прабабушки, пережившей войну ребёнком. Во время бомбёжек она пряталась под кровать, полагая, что если бомба и пробьёт крышу, то кровать уж точно – нет, и она уцелеет.
Сима грела руки, засовывая их меж колен, и в глубине души понимала, что надеяться ей не стоит – вот разве только приедет Антон, Но кто он ей, в конце концов, и просить у него было ничего нельзя.
Глава 16
Симе тоже ведомы были все голоса старого дома. Она знала голос каждой ступеньки, ведома ей была песня каждой двери — она с закрытыми глазами могла бы сказать, какую сейчас открывают. Если раздавались шаги – она могла угадать, мужчина идёт или женщина и где идёт сейчас, по какому коридору. На свой лад говорили и рамы, одни открывались легко, другие – со стуком. По солнечному или лунному лучу, упавшему в окно, Сима могла угадать, который теперь час.
Она не думала о том, что ей сказали в больнице, откуда она сбежала под расписку. Не прислушивалась к своему состоянию, не ловила в себе перемены к худшему. Только сохло в горле и хотелось пить. Наверное, от жара, который доктор упорно именовал «температурой». Да подушку под головой хотелось переворачивать часто, чтобы хоть немного холодила щёку.
Она не могла понять, отчего так – но она не боялась, и не верила для себя — в страдания, в долгий мучительный уход. Ей казалось, что она словно на носочках по доске над пропастью – пробежит свою жизнь до конца — и шагнёт в небытиё. Разве это страшно? Это просто – надо всё успеть, побольше успеть, всё, что сможешь.