Дверь сия – есть вершина моей работы и оправдание перед человечеством. Ибо у каждого из нас существует своё предназначение, с которым мы на землю приходим, и от того – выполним мы его, или нет, определяется наше посмертие.
Врата сии открываются в две стороны. Туда, куда я тебя поведу, и куда стремиться должно, ибо там всех начал начало и смысл. Но ещё они открываются – во тьму. И нельзя предугадать – когда откроются они и кто шагнёт туда. Но прежним сей смельчак уже назад не выйдет. Откроются ему многие тайны, но будут они – от Князя мира сего, который уже душу этого человека не отпустит.
— Зачем же вы открыли такую страшную дверь? — еле слышно спросила Сима.
— У всякого открытия, у всякого торжества, есть своя оборотная сторона, и дверь эта могла открыться только таким образом, ибо за всё надобно платить, и тень своя – в царстве света — будет у каждого из нас.
— Так что же, Ане теперь всегда так мучиться? Ей уже от этого не освободиться?
— Теперь у неё своё предназначенье – тем, кто увидит её, будет рядом с нею, суждено испытать великий страх, великий трепет. Души их будут разбужены, и поймут, что свой час их поглотит тьма, если они всеми силами своими не будут искать, не станут стараться заслужить дорогу к свету. Мы не боимся тьмы, потому что немногие воочию видели, как она страшна. А благодаря ей, они это всё увидят…
— Но как же она сама? Ведь это же невозможно так жить? Сколько она сама протянет?
Казимирыч пожал плечами:
— Кто ж знает…С одной стороны тот, кто ей эту силу дал – постарается её как можно дольше в этом мире удержать. С другой – возможности человеческие не бесконечны.
— Её ведь сейчас лечить повезли.
— Никакое лечение эту сеть с себя сбросить не позволит. И по правде удержаться трудна. Когда врата открываются во тьму – они, ну вроде паука.
— Как это?
— Затягивают, как в паутину, влекут, зовут. Случалось ли тебе стоять на какой-нибудь высоте, и она тебя манила? И ты сама себя боялась – вот сейчас, мол, против своей воли брошусь вниз?
Сима вспомнила церковную недостроенную колокольню, на которую несколько раз взбиралось. И правда, бывали минуту, когда хотелось расправить руки – и вниз, не думая, что ждёт её, если она действительно спрыгнет.
— Случалось.
— Чувство то же испытывают и ныряльщики, погружаясь в глубину. Бездна зовёт к себе, и ныряльщика тянет спускаться всё дальше, дальше, хотя наверх ему уже не дано будет вернуться.
И тому, перед кем врата распахиваются во тьму, слышится манящий голос, который тянет его войти внутрь, сойти по ступенькам, обрести сокровище, которое ждёт его там.
Сима сглотнула – в горле сохло невыносимо:
— Но почему же Аня, я ведь немного знаю её. Почему она – ведь она вовсе не какое-то воплощение ада – тихая, добрая?
Казимирыч с сожалением взглянул на неё:
— Часто зло приходит в наш мир не только через плохих людей, но просто – через слабых. Вот твою Аню в эту паутину и затянуло.
— А вы никак не можете ей помочь?
— Помилуй, ты меня богом, что ли считаешь? Когда врата открываются – никому нельзя совать руку в эту дьявольскую машину. Я всего лишь старый смиренный алхимик и не стану поперёк силы, которая насчитывает тысячелетия.
— Но когда вы заберёте меня с собой – это значит, что я умру.
— Ты – другое дело. Тебя уже почти нет на этой земле. Осталось пара шагов и твой путь будет пройден до конца. Но было ли так должно, или это ошибка высших сил, и твой путь обрывается раньше, чем ему положено, об этом мы сможем узнать только там, когда ты пойдёшь со мною. Если тебе не суждено будет вернуться, дверь, скорее всего, будет запечатана.
— Погодите ещё минуту. Скажите, это очень страшно – умирать?
Казимирыч сердито пошевелил усами, хотел сказать что-то, но только махнул рукой. Он перебросил и вторую ногу, и оказался внутри зеркала весь. Он уходил туда, в глубину чердака, но в отражённую глубину. Он спускался, не боясь этой глубины. Он сказал ей только – оттуда, издали:
— Собирайся!
Сима сошла на первый этаж, в большую комнату с камином, где ей было постелено, и нырнула под одеяло, стараясь согреться. Ей до сих пор по-детски казалось, что когда она спрячется в постели, натянет одеяло на голову, с ней ничего не может случиться.
Так передавался в семье рассказ её прабабушки, пережившей войну ребёнком. Во время бомбёжек она пряталась под кровать, полагая, что если бомба и пробьёт крышу, то кровать уж точно – нет, и она уцелеет.