Сима грела руки, засовывая их меж колен, и в глубине души понимала, что надеяться ей не стоит – вот разве только приедет Антон, Но кто он ей, в конце концов, и просить у него было ничего нельзя.
Глава 17
Они вернулись домой, в Рождествено, к обеду. И первое, что должен был сделать Антон — это не только проводить Аню в её комнату, сдать её с рук на руки. Но и спуститься в кабинет к Елене Львовне и подробнейшим образом рассказать ей обо всём путешествии – о том, как прошла дорога, что делали с Анечкой в Москве, в клинике, какой диагноз ей поставили. Почему её не положили на лечение, а отпустили обратно. Какие лекарства и как ей теперь давать? Как обустроить её комнату, чтобы для Анечки было безопасно, чтобы она в нынешнем затемнении рассудка не ушла куда глаза глядят. Вероятно, тоже надо приглашать плотников, ставить решётку на окно, как в больнице. Нужна ли будет сиделка?
Вопросов была тысяча. Антон отвечал насколько мог подробно, непривычным для него мягким голосом – Елена Львовна сама выглядела измученной, больной. Ну не мог же он ей повторить слова главврача: «Дай Бог, чтобы эта трагедия скорее закончилась».
Он говорил о том, в какие часы давать лекарства, чем кормить, как ухаживать, а в воздухе витало глухое отчаянье.
Когда Антон, наконец, освободился, закрыл за собой дверь комнаты, он точно вынырнул из него, из этого омута тоски и безнадёжности. Перевёл дыхание. Он отыскал на кухне Машу:
— Сима у себя?
— Сима? Я её сегодня ещё не видела…
Антон поспешил, почти побежал на задний двор, где была дверь в каморку Симы. Это было нельзя сравнивать, но отчего-то именно это сравнение пришло ему на ум.
Когда он был ещё подростком, у него умирала собака. Старая собака. Спаниель, первые воспоминания о котором терялись ещё в глубоком детстве. Который прожил с ним, казалось всю жизнь. Было понятно, что никто не может задержаться в этом мире навсегда, что старое поколение должно уступать место поколению новому, что пёсик уж слеп и глух, что опухоль – это часто бывает у очень старых собак, высасывает из него последние силы. Что жизнь уже не доставляет Терри никакой радости – он спит почти целым днями, а если просыпается то на несколько минут – сидит и беспомощно покачивает головой, чтобы потом опять лечь и заснуть.
И все же Антон никогда уже не мог забыть этого утреннего обрыва сердца, когда он бежал проверять – жив ли пёс. И это счастье, когда Терри поднимал голову в ответ на его прикосновение: «Милый мой, ты ещё здесь…»
И вот сейчас страшно ему было увидеть, что с Симой? Он знал, что ухудшение может быть внезапно, что болезнь её такова, что девушка может уйти за считанные дни.
Дверь в каморку оказалась заперта. Но поблизости старик, кажется его звали Фёдором, косил траву. Его приглашали сюда ухаживать за садом. Он и окликнул Антона, тщетно дергающего дверь:
— Симку ищете? Она в склепе.
— Где? – не веря себе, переспросил Антон.
— Вон, по тропинке идите. Выйдете к родовому склепу. Хозяев прежних. Симка частенько туда цветы носит.
— А, понял, спасибо…
Антон почти побежал. Тропинка, вьющаяся по лесу, была заросшей – скорее угадывалась. Видно, люди ходили сюда редко.
В конце тропинки он увидел маленькое каменное строение, совсем ветхое. Штукатурка уже осыпалась, обнажив кирпичи, выпадали и они. Решётка на двери была приоткрыта. Если бы подобный склеп был в людном месте, где-нибудь в городе, внутри уже давно сделали бы мусорную свалку, отхожее место. Но здесь он был заброшенным, обветшавшим – и только.
Антон осторожно тронул решётку. Внутри, в полутьме, он увидел маленькую фигурку Симы, ещё пригляделся и понял, что девушка, присев на корточки, расправляет букет из голубых ирисов возле одного из памятников.
— Сима! — негромко окликнул он.
Она не вздрогнула, только обернулась:
— Приехали? — но улыбка осветила её лицо, он видел, что она ему рада.
— Что ты тут делаешь, Сима?
— Так я уж давно сюда прихожу? Никто не сказал вам разве?
— Напротив, сейчас сказал – садовник. Мы опять «на вы», что ли?
Сима поднялась, сказала смущённо:
— Да как-то трудно у меня язык поворачивается «на ты» звать.
— К кому ты сюда приходишь?
Она указала на памятник молодому офицеру:
— Не могу сказать отчего, может, потому что с детства сюда бегаю – мама приучила, нехорошо это место заброшенным оставлять. Он мне уже как родной. Тут можно и поплакаться, и рассказать что-то.
— Сима, ты мне лучше расскажи – отчего ты из больницы сбежала? И пойдём отсюда, ради Бога, тут очень сыро и холодно – настоящий склеп. Тебе нельзя тут долго быть, ты нездорова.