Действительно, когда они вышли в майский день – как в тёплую ванну окунулись.
— Пойдёмте… пойдём со мной, — сказала Сима и уверенно двинулась куда-то, как Антону показалось, в чащу. Кусты орешника, и высокая трава, он с опаской ощупывал сперва – куда ступить, из-за высоченной и густой этой травы земли и вовсе не было видно.
— Сюда, — позвала Сима, ушедшая вперёд.
Она привела его на поляну, окружённую со всех сторон лесом. Видно, и тут она бывала часто, так как сразу отыскала поваленную сосну, села сама на гладкий тёплый её ствол и указала сесть ему.
Вокруг было так безмятежно хорошо, как только может быть ясным и тёплым майским днём, когда природа нежится в предвкушении долгого лета. Первая волна цветенья, когда в одночасье буйствует белой пеной, кажется всё – от вишен в садах до черёмухи в лесу, когда тревожно, потому что хочется удержать это мновенье. Или хотя бы заметить его, потому что повседневные дела не дают, и ты всё обещаешь себе , что выйдешь в сад, под этот белоснежный водопад яблонь, сядешь на только что пробуждённую землю и будешь вдыхать – точно вино пить – из алых чаш первых тюльпанов… И год не пройдёт зря, весна не пройдёт зря. Но ты занят, безнадёжно занят какими-то пустяками, которые кажутся страшно важными. А когда ты спохватываешься, в саду уже снегопад из облетающих белых лепестков – и до следующей весны. А будет ли он у тебя, этот год, новая весна?
Антон вглядывался в лицо Симы, подмечая и бледность девушки, и заострившиеся черты. Но такими ясными, безмятежными, даже ласковыми были сейчас её глаза.
— Сима, как ты могла? — спросил он, невольно беря её руки в свои.
— Ну что ж ты переживаешь так? Или меня жалко? У нас в роду никто долго не живёт, вот дедушка только. Что ж я тут одна? Ведь уйду – и никто не заметит...
— Сима, перестань молоть дурь. Завтра утром я отвезу тебя в больницу, подожди, не говори сейчас, не возражай, я обо всём договорюсь. Тебя там реально могут спасти, что же ты думаешь сразу, что всё безнадёжно? Такие как ты вылечиваются, и живут свой век, и замуж выходят…
— Ой, не смешите, Антон Сергеевич! Ой, извини, я опять. Антон! У меня нет ни копейки за душой – какое лечение!
— Сима, я помогу!
— Не возьму я ни от кого. Я понимаю, когда детям собирают, или матерям которые нужны своим детям, или каким-нибудь известным артистам, которых все любят. Антон, я уйду – и правда, не заметит никто этого. Была и нету. Это всё ерунда. И ты больше со мной про это не говори, пожалуйста.
Он помолчал, закусив губу, и видно было, что это не он удерживается от слёз, а он. Сима ласково гладила его по руке. Он, наконец, смог заговорить:
— Сима, можно всё-таки тебя попросить… Не о том, чтобы лечиться, нет…
— О чём же? — спросила она с готовностью.
— Поедем сегодня со мной! В какое-нибудь кафе что ли. Или ресторан. Сто лет нигде не был, не знаю я их. Но мы что-нибудь найдем. Мне надо отойти от этой поездки.
— Очень плохо было?
— Ты сама как думаешь?
— А что сказали?
Он махнул рукой:
— Почти открытым текстом – чем скорее умрёт, тем легче будет и ей самой, и её матери.
— Как же её жалко! — Сима поморщилась, и вот теперь на глаза её набежали слёзы, — Но ты её не бросишь, да? Хоть как-нибудь облегчить…
— Я и тебя не брошу.
— А что я надену в это кафе?
— Неважно, — сказал Антон, и лишь несколько минут спустя до него дошло, что ей-то это может быть и важно, и что надеть ей, скорее всего, совершенно нечего. Что есть — то на ней.
— Я заеду за тобой и что-нибудь тебе завезу. Поставь-ка ногу мне на ладонь.
— Зачем?
— Может быть, ты знаешь свой размер? Когда тебе в последний раз покупали туфли?
Она молча опустила на его ладонь пыльную маленькую ступню.
Он заехал за ней, когда солнце уже садилось, когда её дневные дела должны были быть кончены – впрочем, какие дела? Сима была у себя. Он постучал в дверь, молча протянул ей два пакета, и остался снаружи.
— Одевайся, я тебя жду в машине.
Через четверть часа она вышла, прищуриваясь на последнее, уходящее за горизонт солнце, одергивая рукава. Платье было длинное, светлое, свободное – Антон не то, чтобы боялся не угадать с размером, когда его покупал – он понимал, что Симе надо скрыть её худобу. Ножек в маленьких туфельках не было видно из-под кружевной оборки. Волосы Сима убрала в простой хвост. Она и была-то юной, а теперь казалась совсем ребёнком.