Антон разлил остатки шампанского по бокалам.
— Как плывёт у меня голова, — Сима провела ладонью по лбу.
— Тебе не плохо? Не холодно? Ты не устала?
Она покачала головой.
— Пойдём всё же отсюда, скоро от реки потянет холодом. Пойдём лучше, я покажу тебе фонтаны.
Он поднялся первым, и сильным движением за руку поднял её. Отряхнул свой пиджак и набросил ей на плечи.
Они поднялись на набережную, и пошли к площадке, где били три небольших фонтана. Прожекторы освещали их в разные цвета. Играла музыка. Сима смотрела, смотрела. Как фонтаны меняли форму – то стихали, то снова взлетали их струи. Чем они казались ей? Сказочными дворцами из хрусталя?
Как раз здесь было это кафе, где играли свадьбу. И гости не поместились все даже на открытой террасе, и танцевали на брусчатке площади.
Dance me to your beauty with a burning violin
Dance me through the panic till I’m gathered safely in
Lift me like an olive branch and be my homeward dove
And dance me to the end of love... — пел Леонардо Коэн.
Антон знал два записи этой песни, и сейчас звучала вторая. Великий артист пел её, уже будучи совсем старым. И не женщину он просил сейчас танцевать с ним, он молил саму жизнь – не завершать с ним свой танец, длить его как можно дольше, пусть хоть ещё несколько мгновений.
Если бы шампанское не кружило ему голову тоже… И Антон обнял Симу за талию, шепнул ей:
— Потанцуй со мной…
— Но я никогда…
— Просто доверься мне.
Он умел танцевать – он научился этому когда-то в школе — у них был кружок, умел танцевать и вальс, и танго. Но сейчас он просто обнял Симу, как мог, всем – руками, ладонями, кончиками пальцев, плечами – заслонил её от толпы, и просто покачивал. Как на волнах, как в колыбельной…
Пальцы Симы заскользили вверх по его обнажённым рукам. Заскользили неожиданно медленно, чувственно, точно она вбирала лёгкими ладонями тепло его кожи, ощущала каждую клеточку, каждый мускул. И вот уже её маленькие ладони лежали на его плечах. Лицо Симы было обращено вверх, она смотрела на него, и что отражалось в её серых глазах? Он сам? Звёзды фейерверка, взлетающие над их головой? Он ощущал её дыхание, смотрел на её губы. Вдруг она, точно устав, положила голову на его грудь.
Он касался губами – медленно целовал её волосы, пахнущие травой. Он нежил её на своей груди, и всё покачивал, точно мечтал ей – о глубоком счастливом сне.
…Когда о повёз её домой, она сидела рядом с ним, закрыв глаза, и уже не смотрела на дорогу – только прижалась к его плечу. Город кончился, дорога была темна, её освещал только свет фар.
— Я прошу тебя… Где мне найти слова?
— Не надо… Ты обещал.
— Но неужели жизнь не стоит того, чтобы за неё побороться?
— А может уходить надо, когда «остановись мгновение, ты прекрасно?» Я уже не помню – так ли… Мы когда-то учили.
— Так. Но, Сима, Сима – подумай ещё! Передумай до утра! Утром я приеду.
Он остановил машину неподалёку от каморки Симы, но всё-таки не рядом. Может быть, она не захочет, чтобы кто-то видел, что он привёз её.
И услышали ведь! Он медлил трогаться – хотел посмотреть, что Сима дошла до своей двери. И тут главная, хозяйская дверь открылась, и на крыльцо боязливо выглянула Маша – совсем ночная, с волосами, заплетёнными в косу. На плечи был накинут пуховый платок.
— Кто тут?
Антон вышел из машины. Он понял, что Маша не увидела Симу.
— Это я. Просто проезжал мимо, хотел узнать – спокойно у вас?
— Куда там! — Маша махнула рукой, — Тогда только и затишье, когда все лекарства даём чохом, и она спит. Мне уж кажется, тут воздух вокруг стал отравленный – дышать аж трудно.
…Сима открыла дверь и замерла на пороге. На её постели небрежно, закинув ногу на ногу, сидел Казимирыч. Ожидая её, он курил – и она почему-то стала смотреть не на него, а на деревянную резную трубку, которую он держал в руке. На кольца дыма поднимавшиеся к потолку.
Снова было так – в комнате темно, но она отчетливо видит отблеск лилового шёлка его камзола, кудри парика, встопорщенные усы.
— Ну что, пойдём?
«Он похож на крысу, — подумала Сима, — А крыса – это зло, зло. Ну вот и кончилось всё».
— Мне можно оставить записку?
— «Ухожу в нарисованную дверь»? — Казимирыч снова пошевелил усами, — Ну-ну. В лучшем случае, твои знакомые после этого решат, что ты сошла с ума, и будут искать, что ты блукаешь где-нибудь в лесу, в горячке.
— Что-нибудь взять с собой?
— Что, по-твоему туда можно взять с собой? Да погоди, кажется, моя правнучка трусит? — и Казимирыч поднялся с таким видом, точно теперь испытывает к ней лишь презрение, и собирается уйти без неё.
— Я иду, — сказала Сима.
Она не стала запирать свою каморку. Она растворилась в ночи – след за Казимирычем.
Он подошёл к стене, требовалось приглядеться, что он подошёл к той самой двери, нарисованной на ней, и положил на неё руку. Дверь медленно открылась.
Теперь предстояло решиться – и шагнуть в облака.