— Я иду, — сказала Сима.
Она не стала запирать свою каморку. Она растворилась в ночи – след за Казимирычем.
Он подошёл к стене, требовалось приглядеться, что он подошёл к той самой двери, нарисованной на ней, и положил на неё руку. Дверь медленно открылась.
Теперь предстояло решиться – и шагнуть в облака.
Глава 18
Они стояли – да, на камнях. И под ногами клубился туман, он был не такой, как на земле – именно так Сима теперь думала. Отстранённо – там, на Земле. Туман был цвета молодого серебра, завитки его были явственны, они перетекали один в другой, они меняли форму, как пламя – и от них было невозможно отвести взгляд.
Сима чувствовала что и тело её становится удивительно лёгким. Но не бесплотным, нет. В ней точно просыпалась свежая, юная сила – от болезненной слабости не осталось и следа.
Она засмеялась, как не смеялась с детства, и присела на корточки, и погрузила в туман руки. Серебристые кольца ласково обвевали их, и она не могла наглядеться на эти переливы. Живое стихотворение.
Казимирыч наблюдал за ней снисходительно.
— Наигралась? — спросил он, наконец, — Идём же…
Они были на склоне холма. Сима оглянулась. Именно в зелёном склоне холма была простая деревянная дверь, сбитая из трёх досок, откуда они вышли. А впереди, перед ними, лежал мир и лежал город.
Может быть, потому что они стояли ещё на высоте – тут было удивительно много неба. И россыпь мелких облаков, напоминающих тающие в просторе перышки, сияла многими красками рассвета.
Наверное, там, на Земле, тоже уже начинался рассвет. Но здесь небо заливало великолепие золота, лазури, нежного малинового сияния, кремовых оттенков. Это было торжеством самой красоты – той, что оправдывает существование мира.
Серебристый туман сменился серебристым ковылём. Она расстилался до горизонта, и каждая ковылинка – длинный шлейф — танцевала с ветром свой танец. Поле переливалось. И между ними невесомые шары отцветшего одуванчика, готовые разлететься по миру. В свете солнца ковыль казался не только серебряным, но и золотым.
А потом на их пути встало дерево, названия которого Сима не знала. Оно было высоким, много выше, например, яблони, и всё покрыто розовыми цветами. Но когда они подошли ближе, цветы снялись с места – оказалось, это была стая розовых птиц – и унеслись — комета, звезда с закручивающимся хвостом.
— Куда мы идём? — спросила Сима.
И её спутник указал кивком головы. Там, у подножья холма лежал город. Сима видела его башенки и шпили, купола и мосты. От города тянулась мощёная дорога, но она уходила куда-то туда, в поля. Они же спускались вниз по широкой тропинке. Один раз Симе показалось, что им перегородило путь старое, почти ушедшее в землю, до шёлковой гладкости отполированное бревно. Но потом она поняла, что это был огромный корень сосны. Сима вернулась, обняла сосну, прижалась к её тёплому шершавому стволу и так постояла. Казимирыч одобрительно кивнул головой.
Им не пришлось углубляться в город. Казимирыч жил в крайнем доме, двухэтажном, маленьком – и таком древнем, что речь, казалось, шла не об архитектуре, а о каменном веке. Он отворил дверь, и они оказались в комнате, стенами которой служили опять таки грубые камни, а потолком – деревянные перекрытия.
— Я хочу спать, — сказала Сима, — Очень хочу. Отчего так? Ведь теперь утро…
— Тебе нужно отдохнуть от всего, что ты пережила раньше. Поднимайся наверх, и ложись в кровать.
— Может быть, это болезнь? Ведь я умираю…
— Ты больше не умираешь. Этот мир исцелил тебя. Как только ты перешла его границу, болезнь твоя осталась позади. И ты почувствуешь это, когда проснёшься. А теперь иди, и спи столько, сколько тебе нужно.
Она поднялась по крутой деревянной лестнице, и попала в комнату поменьше, Перпендикулярно стене стояла широкая кровать, отгороженная прозрачными занавесами. Больше Симе ничего не было нужно. Она упала на неё раскинув руки, потом подсунула под голову подушки, окружив себя ими, и с трудом отодвинула тяжёлое одеяло, чтобы потом набросить его на себя. Больше она ничего не помнила.
Когда она проснулась, а окно лился лунный свет. Следовательно, она проспала целый день, и хорошо, если один только день. Сима села на постели. На ней всё ещё было это светлое, просторное платье, похожее на рубашку. Нужно было сойти вниз. У неё пока не было расчёски, и она, как могла туго пригладила волосы и заплела косу. Она действительно чувствовала такую лёгкость в теле, как в детстве. От болезни не осталось и следа.
Она спускалась вниз, и могла теперь рассмотреть эту комнату, которую раньше почти не заметила из-за усталости. Небольшое окно, в которое струился голубой свет, было забрано решёткой с большими ячейками. Но это не смотрелось тюремной решёткой, как в комнате у Ани, а, напротив, очень естественно. У окна стоял небольшой письменный стол с покатой крышкой, и деревянный стул, тяжёлый даже на вид, с подлокотниками. По левую руку – книжныйе полки, а возле них, большая, едва ли не в человеческий рост модель глобуса. Деревянная, на подставке с витыми ножками. Привыкнув видеть глобус – голубым шаром, голубой планетой – странном было смотреть на эту красно-коричневую Землю, точно это и не Земля была вовсе, а далёкий Марс.