На полу лежал ковёр, на стенах горели два светильника, напоминающие факела. Горел и огонь в большом камине, украшенном каменной статуэткой – фигурой человека в капюшоне. Лица его не было видно но он молитвенно сложил на груди руки.
У дальней от окна стены, за низким столиком сидело двое мужчин, в одном из которых Сима узнала Казимирыча. Плыл запах кофе. Мужчины поднялись, приветствуя её.
Странно. Второй мужчина, которому было лет около сорока, казался её современником. Волосы у него были коротко острижены, лицо приятное, а глаза смотрели с внимательным и добрым выражением.
— Это моя правнучка Сима, а это Виктор, — не тратя лишних слов, представил их друг другу Казимирыч, — Сима, я налью тебе сейчас кофе.
— По-моему, вашу внучку нужно ещё и покормить, — опуская «пра», сказал Виктор, и Сима точно грелась под его тёплым взглядом.
Казимирыч кивнул. Симе пододвинули стул, и вскоре у неё в руках была тарелка с толстыми ломтями ещё горячего хлеба. Ещё тут был сыр и стакан вина. А потом, когда у Симы от вина уже закружилась голова, Казимирыч передал ей чашку с кофе.
— Какой запах! — сказала Сима, — И мне показалось ли, что пахнет сиренью? Уже слишком поздно для неё, нет?
— У меня во дворе целые заросли, — сказал Казимирыч, — И они цветут
— Это, наверное, самое главное счастье в году – окунуть лицо в гроздья сирени и так постоять.
— Так идите! — сказал Виктор, и в глазах его был тот же радостный свет, — Идите и обнимитесь в сиренью – что может быть важнее? Она цветёт от силы неделю в году. Идите же!
И Сима кивнула, поставила чашку, и пошла. Она сразу поняла, какую дверь открыть, чтобы оказаться в маленьком заднем дворе. Тут действительно всё заросло сиренью — и она цвела, до последней веточки, белыми, лиловыми, сиреневыми облаками. И запах её был таким упоительно тонким, что на глаза наворачивались слёзы. Гроздьев было так много, и они были так велики, что сведи рядом две-три ветки, и получался роскошный букет.
Сима зарывалась лицом в прохладные влажные гроздья. Упивалась сиреневым вином, прохладной росой, дивным ароматом. Она тонула в цветущей сирени, и никто не видел этого, кроме звёзд над головой. Сирень нежила и несла её как море, становилась частью её, и этот аромат, и эти лиловые гроздья были теперь частью души Симы.
Она вернулась в дом, осыпанная сорвавшимися с гроздьев цветами, опьянённая восторгом, босая, мокрая и дрожащая.
— Фея сирени! — сказал Виктор.
Казимирыч накинул ей на плечи плед и налил ещё вина. Виктор встал, чтобы подбросить ещё дров в камин.
— Кто он? — шёпотом спросила Сима.
— Школьный учитель. Нелепая смерть, в нелепой, немыслимой войне с Украиной. Снаряд залетел в окно его дома.
— Так здесь все мертвые? — так же шёпотом ахнула Сима.
Казимирыч строго посмотрел на неё:
— Тут все живые. Кроме того, не все тут останутся.
— Ну как можно такое пропустить, — Виктор вернулся, отряхивая руки, и обратился к Казимирычу, — Помнишь, как мы с тобою сидели на крыльце, когда цвела яблоня и пили шампанское.
— Старое шампанское, да…— Казимирыч покачал головой, — и старый мёд.
— А сейчас будет два часа ночи, и на башне часы будут играть свою музыку. Идёмте бродить по городу.
— Ночью, а это не опасно?
Мужчины переглянулись, Казимирыч усмехнулся в усы, а Виктор тихо рассмеялся:
— Тут вы можете в любое время дня и ночи идти туда, куда вы захотите, и никто не сделает вам худого. Пойдёмте! Я больше всего люблю бродить по улицам ночью, когда они пустынны.
— Идите, — сказала Казимирыч, — Я подожду вас здесь.
Они вышли, и действительно, почти сразу услышали перезвон далёких часов. Мелодию, которую, конечно, Сима не узнала, а Виктор сказал:
— Можете загадывать желание. Если загадать желание, когда играютчасы – оно непременно сбудется
Они шли по узким улицам города. И это было, несомненно, Средневековье, но Средневековье сказочное. Не то, что было в действительности, когда на узких улочках ютились крысы, и пахло помоями, а в городе могла свирепствовать чума. Это было то Средневековье, которое подчас, засыпая, видят в своих снах дети.