Он встал:
— Вы здесь, думаю, пробудете недолго. Звёзды уже начали свой путь друг к другу. Скоро они выстроятся на небе в сияющий крест и тогда… Словом, старайтесь успеть здесь увидеть всё, что сможете.
— А… — Симу волновал ещё один вопрос, — Я попаду туда же, откуда пришла, или в какое-то другое, совсем новое место.
— А вот этого я не знаю.
— Вы бы хотели вернуться?
Он снова улыбнулся глазами:
— Наверное, там я сделал всё, что мог. Я учил детей истории, рассказывал им о добре и зле, о великих умах прошлого, о полководцах и учёных. Но главной своей заслугой я считаю то, что успел прикрыть первоклассника Митьку Арефьева от осколков снаряда.
…— И всю первую ночь она пробродила по городу, — этими риторическими словами приветствовал Симу Август Казимирович, — Иди, поспи хоть немного. Я знаю, что тебя не удержишь дома – моя кровь.
И снова Сима задала тот же вопрос, что и получасом раньше – Виктору:
— А вы хотели бы вернуться?
— А я и возвращаюсь, — Казимирыч насыпал кофе в небольшую турку, — Ты же видишь, я иногда прохожу в тот мир. В своё время вернуться? Нет, — он пожал плечами, — Обиды давно миновали, но только здесь я нашёл тот покой, который искал всю жизнь, и друзей, которым не нужно угождать. Очевидно, и моё предназначенье исполнено.
— А если бы вы привели сюда Аню, ей бы стало легче тут?
— То, что сейчас живёт внутри нее, не пропустило бы ее в этот мир. Я знаю, что она смогла даже войти в храм Божий, но далеко не во всем храмах сохранилась сейчас святость. Как в том горьком анекдоте, знаешь его? Мужик забулдыга плачет, что его не пускают в церковь. Христос подходит к нему и кладёт руку на плечо, и говорит тихо: «Не плачь, меня тоже туда не пускают».
И мне – пора уже разорвать связь с том миром. Когда ты вернёшься, я закрою дверь навсегда.
— Как это, дедушка?
— Она просто исчезнет. Обманка и есть обманка, никто даже не заметит, что её больше нет.
— Скажите, мне совсем невозможно подать весточку одному человеку? Сообщить ему, что я не исчезла, что я как бы… жива.
Казимирыч снял турку с огня и стал разливать кофе:
— Ты можешь прийти к нему во сне, и сказать это. Люди иногда – может быть, несколько раз за всю жизнь — видят этот мир во сне. Но если ты захочешь прийти во сне к своему другу – я думаю, что ты сможешь это сделать.
Сима кивнула:
— Я не буду пить с тобой кофе, дедушка, я действительно устала. Пойду лягу.
Она медленно стала подниматься по лестнице. Она видела перед собой Антона и знала, что он сейчас места себе не находит от тревоги за неё. Может быть, если бы она послушалась его, и доверилась ему, ему и вправду удалось бы вылечить её. И она не оказалась бы здесь.
Сима устало опустилась на постель, сбросила с ног истоптанные туфли-лодочки. Ей так и не хотелось снимать платье, потому что это платье подарил ей Антон. Она бросилась на подушки, обняла их и уснула почти сразу.
…Она стояла в старом доме, на чердаке. Пустынном и залитом голубым лунным светом. Она не могла понять, где она стоит – комната была перед ней вся, сама она находилась точно вне её. Потом она поняла, что стоит по ту сторону зеркала, оставаясь в своём нынешнем мире, точно в зазеркалье.
Она знала, что там, в глубине дома, Антон ищет её, она слышала его шаги. Слышала, как он переходит из одной комнаты в другую, как хлопает дверьми, как взбегает по лестницам. Она не могла окликнуть его, позвать – она попробовала сделать это, но голос оказался на удивление тихий, почти шёпот, нужно было прислушаться к нему всем существом, чтобы различить слова. Но Антон должен был подняться сюда, и она ждала.
Когда распахнулась дверь, приблизилась к зеркалу вплотную – с той, с другой стороны, положила на стекло ладони, приникла к нему лицом. Она стояла неподвижная, и платье её было таким же голубым в этом лунном свете.
Антон оглядывался – он видел, что чердак тих и пуст. Но это было последнее место, где он мог отыскать её в этом доме. И он увидел её:
— Сима!
Он бросился к ней, Он стоял напротив неё, и так же, как она, положил на зеркало руки. Их ладони разделяло только стекло.
— Сима, почему ты там? Где ты? Как я могу освободить тебя оттуда?
— Мне здесь хорошо, — своим еле слышным сейчас голосом, голосом-наитием, сказала, — Не бойся за меня. Жди меня. Мы с тобой скоро встретимся.
А в дверь чердака, открытую Антоном, наползал чёрный морок. Он был страшен и сам по себе, но он предварял появление чего-то гораздо более страшного – чудовища, которому не было имени, и которое не знало пощады. И уже слышались его шаги – тяжелые, точно ступали ноги статуи – тум, тум, тум…