Мама, конечно, испугалась как всегда, и встретила его на лестничной клетке. И даже отец, обычно невозмутимый, на этот раз стоял за её спиной.
— Что случилось? — крикнула мама в пролёт, когда он поднимался.
Правду сказать им Антон не мог.
— Сегодня умер мой очень хороший знакомый.
И это была правда. Час назад ему позвонили из больницы – он просил сообщить, если… — что Николая Филипповича не стало.
— Молодой? — сочувственно спросила мама.
Антон покачал головой:
— Не-а… Ветеран.
И был поздний ужин, когда мама торопливо жарила его «любимую» картошку, а отец достал бутылку коньяка:
— Как, говоришь, звали твоего друга? Давай помянем…
И мама всё мялась, всё не знала, как ему сказать, что ей неуютно, что он так далеко. Даже не то – не оставляет её чувство, что ему там плохо. А потом она вдруг вспомнила, то, о чем не хотела и говорить, но всё-таки решилась сказать ему:
— Михаил тебе звонил уже второй раз. Он предлагает тебе место врача у себя на корабле.
— Где? — безучастно спросил Антон, скорее по инерции.
— Я так поняла, что там большой парусный корабль, я не разбираюсь в этом – ну, экзотика. И они, типа «клуба путешественников», прокладывают маршруты. Туристов берут на борт, но немного, десятка полтора. Команда у них… И нужен судовой врач. Он вспомнил о тебе. Просил позвонить, если тебе это интересно.
— Четырёхмачтовый барк, — сказал отец, — Мама это просто не может выговорить.
— Я была против, — сказала мама, — В конце концов, эти парусные корабли так часто тонули… судя по книгам.
— Это современная версия, — возразил отец, — Там в рубке техника, как в звездолёте. И джи-пи-эс есть, и всё остальное.
— Ладно, ребята, — Антон поднялся, — Спасибо, что посидели со мной. Но я правда вымотался смертельно. Сейчас в ванну, и спать.
Она заснул прямо в ванне — устал так, что помимо воли то и дело проваливался в сон, так бывало с ним только давно – в операционные дни. И ещё он надеялся в глубине души там, во сне, получить весточку из тонкого мира – увидеть Симу или узнать что-нибудь о ней.
Но ничего не было, он как будто рухнул в тёмный подвал. На другой день тяжело встал на рассвете. Двигаясь бесшумно, чтобы не разбудить родителей, варил такой крепкий кофе, что он казался густым, запивал им таблетки от головной боли.
Но мама всё-таки услышала его, вышла заспанная, куталась в халатик, как будто ей холодно:
— Налей мне кофе тоже — попросила она, — Я уже согласна даже на корабль. Ты никогда не выглядел таким измученным.
— Как говорил незабвенный Курт Кобейн, — он усмехнулся, подавая ей чашку, — Жизнь никого не оставит девственником, она поимеет всех.
Приехав в Рождествено, он еще перед началом работы забежал в усадьбу. Новостей не было никаких. Каморка Симы так и оставалась незапертой. Правду сказать, брать отсюда было нечего.
Маша сказала ему, что Аня совсем перестала есть, и Елену Львовну это очень тревожит. Антон пообещал вечером зайти еще раз и осмотреть девушку.
На работе день тоже выдался суматошный. Дважды пришлось вызывать скорую. В первый раз фельдшерица привела к Антону семнадцатилетнего парня с аппендицитом, потом его вызвали к старушке с обострением желчекаменной болезни.
— И всего только сала поела, — жаловалась бабушка между стонами.
Приносили ребёнка с аллергией, и ещё одного – простуженного Да и тех, кто пришел просто померить давление, пожаловаться на то, что после огорода «спина ломит аж не могу», или спросить какие-нибудь капли от «сердца, которое трепыхается прямо в горле» тоже набралось слишком уж много.
Окончив прием, Антон решил не заходить домой на обед, а завернул к Антонине Григорьевне, зная, что здесь его, наверняка напоят чаем. Тут он всегда был не только врачом, но и гостем. Правда, хозяйничать приходилось самому – уж слишком сильно у Антонины Григорьевны тряслись руки. Антон сам поставил чайник, заварил чай, налил по чашке хозяйке и себе.
На столе стояло два блюдечка с конфетами – пастила и шоколадные.
— Вот эти вкуснее, — сказала Антонина Григорьевна, указывая на шоколадные, — Рекомендую.
Вряд ли у неё в доме имелось какое-то другое угощенье – готовить ей тоже было трудно. Поэтому гости, заглядывая к старой учительнице, часто несли с собой домашнюю снедь.
Антонина Григорьевна уже знала о смерти Николая Филипповича, и даже сообщила Антону, что похороны будут послезавтра, в полдень.
— Вы пойдёте? — спросила она, — Я непременно постараюсь выбраться. Хоть на костылях.
В этом была вся она: если она кому-то была нужна – она выбиралась. Как бы плохо ни чувствовала себя. Говорила «хоть на костылях» или «хоть ползком». Антон догадывался, что сейчас она хотела поддержать Прасковью Николаевну, которой теперь нужно было привыкать к мысли, что доживать придётся одной. Антон примерно знал, что будет говорить ей Антонина Григорьевна – про тонкий мир, про дух, который не умирает, про встречу, которая обязательно ещё будет – путь уже там, но на целую вечность.