И только один Антон знал, что бывают минуты, когда Аня становится совсем прежней. Он невольно вспоминал сказку Андресена «Дочь болотного царя» о заколдованной девушке, которая днем была прекрасной и жестокой, а ночью превращалась в жабу, и лишь по глазам ее можно было понять, какая добрая и нежная душа таится под этой уродливой оболочкой.
Прекрасной Аня никогда не была, но уж слишком разительный был контраст, какою она была теперь обычно, и в редкие минуты, когда рассудок к ней возвращался.
— Антон Сергеевич, я тоже так жду Симу, так жду… — со слезами говорила она Антону, — В ней моё лекарство. Я знаю, когда она придёт, вот это всё страшное для меня кончится. Она меня отпустит.
— Но дверь, Анечка, что вы говорили про дверь.
— Дверь? — и Аня начинала с усилием тереть лоб, и Антон видел, как глаза её заливает чернота.
И подлинная Аня снова исчезала. По воле шапки-невидимки завладевшего ею чудовища.
Глава 22
Сима знала, что не забудет ничего из того, что она видела здесь, потому что всё это стало её сутью.
Она запомнит всё. Ландыши, которые тут были розовыми. Почему-то это поразило её едва ли не больше всего и стало казаться верхом совершенства и гармонии. Ландыши, цветы которых точно были сделаны из розового хрусталя.
Она не забудет радугу в мельчайших брызгах, завесой стоящих над водопадом. И этот холод на лице – влажное лицо приходилось то и дело вытирать ладонью
Её конь – она брала в табуне всё одного и того же гнедого коня – самого спокойного, как ей сказал табунщик. Сколько тропок они успели проехать, превращая иногда путешествия в захватывающую игру – а что там, за поворотом? Нет, здесь далеко не все было совершенством в земном понимании слова. Они находили руины заброшенных замков, в которых могли жить разве что привидения (если они тут водились). Порою в лесу им преграждал дорогу бурелом, а к берегу реки не всегда удавалось спуститься, потому что почва была заболочена. Но и в этом Сима теперь находила свою прелесть, тайное предназначенье.
Руины были настолько живописны, что оставалось только вбирать глазам эту красоту – у неё не было с собой фотоаппарата, а кистью и красками они не владела. Своя – дикая красота – была и в нагроможденье сучьев, напоминавших преграду, выстроенную в лесу каким-нибудь великаном, и в недоступной из-за топких берегов реке. Ей так и не удалось добраться до других городов. Говорили, что путь между ними так далёк, что прийти в другой город можно только, навсегда простившись со своим. Но она не хотела тут ни с кем прощаться.
В той, прежней жизни, у неё были все возможности полностью разувериться в людях. Ведь, когда осиротев, она стала жить одна, и ей пришлось положиться только на свои собственные силы, почти все оставались к ней равнодушны. Если бы её убили, или она умерла от голода, это не привлекло бы к себе особого внимания – так, любопытство, чуть-чуть. Но люди, которых она видела здесь, и душевные качества которых успела оценить — они ведь тоже все пришли оттуда. В случае нужды эти люди готовы были положить жизнь свою за други своя, и никогда не оставались безучастными к чужой радости и чужой скорби. Но они пришли с земли, а значит, и сейчас там оставались подобные им. Пусть встречались они не чаще розовых ландышей, но они были. Можно смириться с чем угодно, зная, что такие люди есть на одной с тобой планете. И их можно встретить.
И ещё она надеялась что потом, когда окончательно уже настанет её час, она вернётся сюда – к тем, кого узнала здесь и полюбила. В этот город с флюгерами и разноцветными крышами. Она будет жить в маленькой комнате в мезонине — у неба под боком. И смотреть, как зимой мимо окна летит медленный снег, и слышать, как из окна напротив доносятся звуки рояля. Вернувшись на землю на время, она выучится там какому-нибудь искусству. И будет, например, долгими зимними вечерами рисовать то, что навсегда запечатлелось в памяти. Белых единорогов, пришедших пить к реке, орла, парящего над каньоном, девочку с санками, в тысячный раз успешно штурмующую горку.
А потом придёт весна. О, Сима знает, что она будет делать тут, как только настанут первые тёплые дни. Она погрузит руки в землю, вдохнёт её сырой запах, и будет сажать цветы. И розовые ландыши, и синие вьюнки, и розы всех цветов радуги, и лилии, от запаха которых кружится голова. Пусть город – её город — утонет в цветах, как в огромном букете.