Казимирыч как всегда, даже в такой час не мог оставаться серьёзным. Она видела его взлохмаченные усы, точно их кто-то причесал против шерсти.
— Ты это, — сказал он, — дверь не ищи больше, когда вернёшься. Больше она открываться не будет.
— Как же это?
— Вместе с твоим возвращением, моё предназначенье там будет исполнено. Эх-х, буду жить по стариковски, варить кофе, да гнать золотишко. Не грусти, увидимся! В соё время, конечно…
Длинная острая стрелка на башенных часах перескочила ещё на одну минуту. И ночное небо расцвело взрывами фейерверков. Только разрывались они не с хлопками, как на земле – звучала чистая нота.
— Допивай сидр, — сказала ей кто-то, она не заметила кто, — у тебя осталась – минута.
И она сделала последний глоток, и кто-то взял из её рук стакан. А потом оказалось, что толпа отхлынула от неё, и от тех, кто возвращался вместе с нею на землю, и они остались одни – в центре площади. Их было десять.
Они встали вокруг фонтана, и девушка обнесла их длинной голубой атласной лентой, за которую они взялись, и которая их соединила. Небо освещалось фейерверками, как какими-то призрачными солнцами.
И вот настал урочный час. Начали бить часы. И в тот же миг на небе появился огромный колышущийся занавес из зелёных и красных переливов. В нем было что-то первозданное, что-то от мига сотворения первой материи. Занавес этот отразился в волах фонтана, и они – все десять — понимая, что нужно делать, перешагнули через низкий парапет, и в городе их не стало.
Они прошли сквозь время и сквозь бытие.
**
Сима шагнула – как ей показалось, в двери – а было это тем самым зеркалом, стоявшим в углу давно опустевшего и заброшенного чердака. Она вышла из зеркала. Была ночь и чердак заливал голубой свет луны. Он был всё так же пуст, только в углу сгущались тени, и Сима знала, кто стоит там.
— Иди сюда! — позвала она.
И навстречу ей шагнула Аня. Без всякого сомнения, как уставшего, измученного ребёнка обняла её Сима. Такой свет струился сейчас из души её, в ней было столько любви, что Аня вздохнула глубоко, положила голову на её плечо, и начала… таять. Становясь, сначала размытой фигурой, затем тенью, а потом Сима обнимала уже что-то невидимое.
А там, у себя в комнате, реальная Аня, запертая Аня, Аня из плоти и крови, улыбнулась тихо, и уснула тем сном, во время которого отлетает умиротворённая, обретшая, наконец, покой душа.
На стене же дома, выходившей во внутренней дворик, истаяла в одночасье дверь-обманка. Была и нет. Просто старая, не слишком чистая стена.
Эпилог
ПЕСНЯ ПОЛЁТА
Так седлайте скорей, пока
Не начался рассвет!
Дорога недалека —
Всего лишь на тот свет.
Всего лишь один круг
От старых дорог Земли.
Мы будем там поутру.
За нами уже пришли.
И ноздри коней дрожат
Под счёт последних минут.
Мы едем без багажа,
Сердца оставляя тут.
Так будем спешить, пока
Они не разорвались!
И шпоры — чёрным бокам,
Чтоб сразу — в гулкую высь!
Без пытки прощаньем — грянь
В глазницы — свод голубой!
Мы едем в такую рань,
Чтоб — ничего с собой!
Бессонный кромешный труд
И страх подойти к вратам —
Мы всё оставляем тут,
Чтоб легче ответить там.
Чтоб, не отвернув лица,
В бестрепетный свет шагнуть —
Мы вам оставим сердца:
Сгодятся на что-нибудь.
Ирина Ратушинская
…Четырёхмачтовый барк был построен в начале прошлого века. Он принадлежал к самым быстроходным и надёжным парусным судам своего времени. Он перевозил рис и пряности, красное дерево и слоновую кость. Он менял хозяев и пережил две самых страшных войны своего века – Первую и Вторую мировые. В те грозные годы парусные суда кто-то воспринимал как роскошь, а кто-то – как никому не нужную безделку. Другие корабли, сошедшие с той же верфи, что и барк «Палермо», ветшали и превращались по сути в дрова.
«Палермо» же был передан России и стал называться «Амундсен». Он единственный из своих собратьев остался в строю, хотя ему минул уже век с лишним. Теперь на нём учили курсантов, и группу путешественников совершали странствия к далёким берегам.
С тех пор, став российским кораблём, «Амундсен» уже трижды сходил в дальнее кругосветное плавание, и один раз пересёк Бермудский треугольник. Конечно, капитан Старков не верил ни в какую мистику – да, в районе Бремудского треугольника часто бывает плохая погода, здесь сходятся различные течения, но надёжному кораблю и опытному экипажу ничего не грозит. И всё же в преддверии того похода на корабле появилась походная церковь. А в ней священник – отец Антоний, по совместительству корабельный врач.