В конце июня в эту кампанию включились западногерманские военные круги. Представитель бундесвера на страницах «Мюнхнер Меркур» утверждал, что в восточной зоне вследствие непрерывной цепи кризисов в любое время можно ожидать взрыва и что создавшаяся обстановка требует от Запада подготовки соответствующих политических, экономических, пропагандистских и организационных мер и подрывных действий. Спустя всего несколько дней этот перечень был расширен за счет военных приготовлений. Генерал Хойзингер, который был начальником оперативного отдела штаба в ставке Гитлера «Вольфшанце», а теперь являлся председателем постоянного военного комитета НАТО в Вашингтоне, заверил, что западногерманские дивизии готовы выполнить любую задачу. В одной из швейцарских публикаций слово «любую» сопровождал восклицательный знак.
Затем мяч снова был отпасован американцам. Генерал Кларк, командующий американскими войсками в Европе, потребовал от своих солдат быть готовыми ко всему. И этот провокационный приказ по войскам был сознательно подхвачен прессой. Наконец, в самом начале июля было раскрыто главное направление всех этих публичных высказываний. В Бонне «исследовательский совет по вопросам воссоединения Германии» подготовил свой третий доклад. Документ предварительно изучался в тайных комитетах и лобби бундестага, в директорских кабинетах огромных концернов, в военных командных инстанциях, на фондовой бирже. Это был тщательно разработанный план установления новых торгово-экономических отношений в ГДР, основу которого составлял целый ряд договоров о концессиях, о замене акций, о праве преимущественной покупки, о наблюдательских мандатах и монополизации, в результате чего народные предприятия должны были поэтапно перейти во владение старых концернов. Не убив медведя, составители плана спешили поделить его шкуру. А через четыре дня после опубликования этого доклада в газете «Кёльнишер рундшау» можно было прочитать о том, что сейчас надлежит «использовать все средства «холодной» войны, войны нервов и горячей войны. Сюда относятся не только вооруженные силы с обычным вооружением, но и подрывные акции, разжигание сопротивления внутри страны, нелегальная работа, разложение сил порядка, саботаж, нарушение работы транспорта и предприятий, организация неповиновения и мятежей». Сообщалось, что в Западный Берлин с большим штатом сотрудников прибыл боннский министр по общегерманским вопросам.
С возрастающим изумлением читал я вырезки из газет, которые Вернер подвинул мне через стол. Меня поразила циничная откровенность, с какой излагались планы свержения рабоче-крестьянской власти в ГДР. Вернера тоже занимал вопрос, какие намерения преследовала эта демонстрация. Это была отнюдь не беседа за круглым столом политических деятелей и обозревателей. За кулисами всего этого стояло предложение доктора Баума или то, что мы принимали за его предложение.
Может, они проверяют нашу реакцию на эту газетную войну и радиовойну? Или они хотят вывести нас из равновесия и вызвать чересчур резкую с нашей стороны ответную реакцию? Или все это означает подрыв основ равновесия? Где финт, а где хорошо продуманный удар?
По тому, как Вернер задавал самому себе эти вопросы в своих нередких теперь монологах, я понял, что его решение не посылать меня в пекло не было окончательным. Чего хотел доктор Баум? Прояснит ли что-нибудь встреча с ним?
А затем одно событие стало опережать другое. Центральный комитет нашей партии направил в адрес Запада настоятельный призыв к оздоровлению обстановки. Одновременно он призвал граждан республики к защите своих завоеваний. Призыв прозвучал совершенно недвусмысленно. Назревало принятие важных решений. Вернер вертелся как белка в колесе. Времени на сон у него почти не оставалось, оставалось оно лишь на то, чтобы переменить рубашку.
Была суббота. Заканчивалась вторая смена. Мы истекали потом под крышей большой лаборатории, где должны были проводиться испытания нового управляемого устройства. Меня позвали к телефону. Звонил Вернер. Голос у него был такой, будто он запыхался. Но чувство юмора не изменило ему.
— Если уж тонуть, так вместе, — сказал он. — Пошли купаться.
Дикие пляжи в Берлине самые красивые. Мы расположились в ивовых зарослях на берегу Шпрее и наблюдали, как скрывалось за трубами Клингенберга солнце. Чайки неподвижно сидели на леерах полузатопленной баржи. По мосту громыхали поезда с отдыхающими. По другую сторону железнодорожной насыпи играли в футбол. Пахло аиром и ржавчиной. Лебединая пара демонстрировала нам своих малышей. Как только мы заплывали подальше, раздавался звук приближающейся моторной лодки, и нам приходилось срочно убираться с ее пути. Потом мимо нас в кильватерной колонне прошли прогулочные катера. На их палубах гремела музыка. Катера оставляли на воде широкий след, в котором отражалась луна. Песок на берегу еще не остыл, и я стал бросать себе на живот целые его пригоршни, наблюдая, как он струится.