— А это еще зачем? Что вы хотите этим сказать? Пятьдесят девять!
— Послушайте, господин Вагнер, никакой путаницы не произошло. Я лично желаю вам дожить до шестидесяти. Однако для этого необходимо вести разумный образ жизни.
— Спасибо! Теперь я живу разумно.
— Я в этом убежден и желаю вам всего наилучшего. Но есть люди, которые из принципа берут бильярдный кий за тонкий конец. Вы понимаете? Они могут не захотеть, чтобы вам исполнилось шестьдесят. Так сказать, из чисто статистических соображений, чтобы вы не испортили им средних возрастных показателей. Оставайтесь при средних показателях, господин Вагнер!
После продолжительного молчания из трубки раздается плаксивый голос:
— Чего я хочу? Обычной, спокойной жизни! Вы же знаете меня! Неужели этой старой истории не будет конца?
— Нужно самому поставить в ней точку. Вы готовы к этому? Кроме всего прочего, у меня для вас небольшой банковский счетик. С процентами набежало около пяти тысяч. Как, неплохо для человека, собирающегося дожить до шестидесяти?
— Пять тысяч? И вы заплатите?
— Сразу же по завершении дела.
Он назначает господину Вагнеру встречу в небольшом парке поблизости. Полчаса спустя он видит его сидящим на скамейке у бассейна с золотыми рыбками. Несколько раз на расстоянии обходит вокруг скамьи. Лишь убедившись в том, что Вагнер не привел за собой хвоста, садится рядом с ним:
— Вы все поняли, господин Вагнер?
— Все.
— Помните тот скандал на городском предприятии по вывозу мусора? Вам тогда удалось выгородить одного из членов производственного совета. Так что можно рассчитывать, что среди мусорщиков у вас есть друзья.
— Слава богу! У меня почти везде есть друзья.
— Прекрасно! Если старая дружба не сработает, то вы можете и надавить. Дайте понять, что все старые документы сохранились. Играть на такой струне — это ведь ваша специальность. И никаких сантиментов! Надо найти шофера контейнеровоза, который регулярно ездит на свалку в район Каллинхен.
— Каллинхен? Так ведь это…
— Правильно! И нет никаких оснований нервничать. Это обычные поездки, предусмотренные соглашениями. И некто из земельного управления в целях статистических исследований и без утомительных процедур с официальными разрешениями — поскольку дело не терпит и городу грозят мусорные завалы — хочет отправиться в такой рейс в кабине водителя контейнеровоза, скажем, завтра. Вы понимаете, дело спешное, и от вас требуется выполнить его, как всегда, точно и быстро.
Между тем настроение господина Вагнера повышается. Либо его окрыляет мысль о пяти тысячах марок, на которые он сможет отпраздновать свое шестидесятилетие, либо перспектива поймать на крючок глупого жирного карпа — старое любимое занятие. Он смеется:
— Спасибо за доверие. Вы и раньше были очень добры, а память о доброте сохраняется долго. Можно намекнуть шоферу, что его не обидят?
— Разумеется. И не скупитесь! Подсчитайте тарифы и надбавки за инфляцию. А теперь ступайте и драйте до блеска свои бильярдные шары. Я найду вас.
Невысокое красно-кирпичное здание «Внутренней миссии» находится всего в двух кварталах от парка. на фоне белоснежных занавесок хорошо смотрятся светло-красные цветы герани. «Кровь Христа и невинность Марии», — думает Дэвид. В стеклянной витрине висят два плаката, нарисованные, скорее всего, сестрами-монахинями, претендующими на художественный вкус, — о вреде алкоголя и спасительном влиянии духовной литературы. Благочестивое изречение начертано и над полукруглой аркой входа. Оно известно Дэвиду по кладбищам: «Любовь никогда не кончается». Ниже — металлическая табличка с надписью: «Позвоните и подождите — вам откроют!» Занавеска на окне колышется, потом открывается дверь, и на него смотрят приветливые старушечьи глаза.
— Стучитесь — и вам откроют! Добро пожаловать, преподобный! Добро пожаловать в дом открытых сердец!
Хотя Дэвид Штамм не может припомнить, с каких это пор он стал преподобным, и хотя он не стучал, а в соответствии с инструкцией позвонил, но, поскольку ему открыли, он переступает порог дома. Ему предлагают сесть в кресло с высокой спинкой.
Старая дама поправляет ленты на своем бело-голубом чепце и застывает перед ним с выжидательной миной на лице.
— Я — настоятельница Ханна, — говорит наконец она.— Еще раз добро пожаловать, преподобный! Вы делаете доброе дело. Но сейчас мы не будем тревожить вашу подопечную: она спит. Ничего удивительного — после стольких-то горестей и страданий!
Дэвид чувствует себя не в своей тарелке. Он осторожна пытается направить разговор в другое русло: