— Чего вы добиваетесь, прибегая к столь изощренному бахвальству, доктор Баум? Вы однажды уже предлагали мне измерить шею Нефертити в Далемском музее. Какие глупости! Теперь пристаете с какой-то там бухтой Свиней на реке Хафель. Вы что, собираетесь пополнить путеводитель Кука новыми туристскими достопримечательностями пли, черт побери, выполнять офицерский долг? Обстановка в восточной зоне — вот что должно нас интересовать сейчас прежде всего, потому что от этого многое зависит. Берлин — болевая точка, узел всех противоречий, и мы обязаны распутать этот узел. Обеспечьте мне подробную обстановку, а уж об инициативе я позабочусь сам. Надеюсь, мы поняли друг друга, доктор Баум?
Прежде чем я успел ответить, лицо у него исказилось, его длинная тощая фигура согнулась, словно перочинный нож, и он упал в кресло — снова начался приступ.
— Лекарство, — простонал он, указав глазами на письменный стол.
Ящики стола оказались заперты.
Он сполз с кресла:
— Защитная блокировка… Телефонная трубка… Снимите трубку…
Я перепробовал почти все телефоны. Наконец, сняв какую-то трубку, я отпер ящики. Опиат в темном пузырьке стоял на самом видном месте. Шеф, должно быть, уже обезумел от боли. Не выпуская моей руки, он сделал глоток и с закрытыми глазами ждал, когда подействует лекарство.
— Я хочу уйти из жизни как мужчина, доктор Баум! Стоя!
Я помог ему встать на ноги.
— Но я не уйду, пока не добьюсь успеха. И в этом я рассчитываю на вас. Вы или победите, или падете вместе со мной, доктор Баум. У Пятого все в порядке?
Не узнал ли он о прекращении радиосвязи? Я сказал, что с Пятым все в порядке.
Он бережно поставил пузырек с лекарством на место, задвинул ящик и положил трубку на вилку телефона, приведя в действие магнитное запирающее устройство. Силы возвращались к нему.
— Заставьте-ка Пятого поплясать, пока он не падет. Наши аналитики из Центра считают его бесценным. — Он опустился в кресло перед письменным столом. Под тонкой кожей закрытых век перекатывались большие глазные яблоки. — Пятый… — шептал он засыпая. — Пятый… Это была моя идея…
29
…Эта проблема мне все же представляется несколько сложнее. Ты пишешь, что каждый отвечает прежде всего за себя. Совершенно верно. Но у каждого из нас есть свое дело, и главное в жизни не в том, что мы что-то делаем, а в том, что мы делаем именно это дело. Ты, например, можешь совершенно открыто писать, как проходит твой рабочий день, и мне представляется очень интересным новый эксперимент, в котором ты участвуешь.
Я же не могу написать тебе о том, как проходит мой рабочий день. Строжайшая тайна! Разве это не является убедительным доказательством того, что мера ответственности объективно для каждого различна? У меня нет никакого права судить о твоей жизни и жизни мамы. Она, может, и была нелегкой, но до ужаса обыкновенной. Строить, создавать — это все очень мило, тем не менее вы никогда не отклонялись от того круга привычных обязанностей, который ограничивался семьей и работой. И вот я спрашиваю себя: а смог бы я так жить? Когда, поднявшись по тревоге, я 36 часов кряду сижу в бункере перед экраном радиолокатора, то в голову лезут всякие мысли. Я думаю о том, что девушки и все такое — вещь хорошая, но сразу из-за этого вить гнездо? Мое место у экрана радиолокатора, и меня воодушевляет сознание того, что я выполняю эту работу лучше, чем кто-либо другой. Так что поверь, ответственность ответственности рознь… Не забудь передать от меня привет маме. Поцелуй ее в носик и скажи в деликатной форме, что я уже не знаю, куда девать теплые носки…
(Из письма, полученного Йохеном Неблингом от сына.)
Эрхард Холле чувствует, что вконец измотан борьбой, которую он, сидя за своим письменным столом, ведет с грудой протоколов, отчетов и заключений. Он терзается, вчитываясь в каждый документ, в каждую страницу, в каждую строку. Он изучил все зафиксированные уголовно наказуемые нарушения соглашения о транзите через территорию ГДР: как давние случаи таких нарушений, так и недавние, происходящие почти ежедневно, чтобы установить какую-либо связь между ними и делом, которым он занимается. Слово за словом приходится прослушивать магнитофонные записи. В самой мелкой детали, в имени, в указании времени, в каком-нибудь совершенно случайном обстоятельстве может быть скрыт ключ к разгадке.
Эрхард Холле уже не знает, что хуже: шелест сухой бумаги или пыль от сухой бумаги, которая вьется над ней. С педантизмом, граничащим с самоистязанием, он изучает дела в хронологической последовательности. На некоторых документах он задерживает свое внимание. Пусто…