Я считаю вполне допустимым, что начальник абвера посоветовал Борису заключить мир с союзниками, как только это станет возможным. Леверкюн, когда я высказал свое соображение, с некоторым колебанием согласился со мной. Но в конце августа царь Борис неожиданно умер. В 1945 году его брат принц Кирилл выступил с кратким заявлением на суде над военными преступниками, утверждая, что царь Борис был отравлен эсэсовцами, снабдившими его неисправной кислородной маской во время обратного полета из Берхтесгадена. Однако Кирилл не смог привести каких-либо доказательств своего обвинения. Леверкюн, хорошо знавший своих коллег по абверу в Софии, не поверил в версию об убийстве царя Бориса. Он сказал мне, что болгарские доктора установили причину его смерти. Борис умер от сердечного приступа, принимая ванну.
Было ли очень сильным влияние Гитлера на болгарского царя или же он считал, что стены его дворца недостаточно прочны и не защитят его от агентов абвера? Во всяком случае, будучи даже на смертном одре, Борис шептал, что он твердо верит в окончательную победу Адольфа Гитлера. Его предсмертные слова были переданы в Берлин. Их хорошо запомнил Леверкюн, повторивший их мне семь лет спустя.
Царь Борис умер 28 августа 1943 года в возрасте 49 лет. Гитлер послал свое соболезнование по случаю его кончины царице Джиованне: «Страшная весть о смерти Его Величества царя Бориса глубоко потрясла меня».
По тем сведениям, которыми я располагаю, я склонен думать, что царь Борис умер естественной смертью. Шестилетний сын Бориса, царь Симеон, унаследовал его престол под регентством принца Кирилла.
У Гитлера же были очень серьезные подозрения,что царь Борис убит агентами союзников. Он настойчиво расспрашивал итальянскую принцессу Мафальду о ее поездке к болгарскому царю незадолго до его смерти. Фюрер думал, что именно она отравила Бориса. Однако его подозрения ни к чему не привели, и тайна так и осталась не раскрытой.
Два месяца спустя после смерти царя Бориса представители Венгрии подписали в Турции секретную декларацию о капитуляции Венгрии перед западными державами. Но ей это не помогло, как и не помогли Болгарии интриги Американского дипломата Ирли.
Глава 15. КАК АДМИРАЛ КАНАРИС ПРИОБРЕЛ ДУРНУЮ РЕПУТАЦИЮ
Подполковник Уинтл из 1-го королевского драгунского полка рассказал мне однажды, как незадолго до начала войны в коридоре военного министерства он встретил возбужденного офицера разведки, который нес баночку с краской.
— Вот краска, которой немцы красят свои танки.
— Что же вы собираетесь делать с ней? — спросил подполковник, вставив в глаз монокль и внимательно разглядывая то баночку с краской, то офицера.
— Я собираюсь отдать ее на анализ.
— Зачем?
— Мы узнаем секрет их камуфляжа.
— Ну и что? Что это вам даст и что вы будете делать дальше?
Эти слова подполковника несколько охладили энтузиазм офицера.
— Если бы вы в своей работе прилагали больше усилий, чтобы узнать, когда Гитлер начнет войну, как это делаю я, вы бы лучше выполняли свои обязанности офицера разведки, — сказал ему подполковник Уинтл.
В разведке любой страны всегда ведется какая-то ненужная работа, в то время как решение важнейших вопросов находится настолько близко, что достаточно протянуть руку, чтобы получить его.
В 1942 году английская разведывательная служба численно сильно возросла.
В ее составе имелись и люди-практики, и политики, и теоретики. Были среди них и коммерсанты, художники, ученые, графологи, офицеры в отставке и праздные джентльмены — все с большой готовностью участвовавшие в этой игре. Конечно, настоящая работа разведки началась значительно позже катастрофы в Дюнкерке[63]. Когда Франция находилась накануне полного краха, подполковнику Уинтлу пришла в голову мысль послать людей на французские аэродромы и убедить французских летчиков разделить свою судьбу с английскими летчиками. Но эту идею не одобрил начальник, и Уинтл сильно повздорил с ним. Подполковника посадили даже под арест за нанесение оскорблений старшему по званию офицеру. Впоследствии Уинтл успешно продолжал службу на Среднем Востоке. В то время разведка испытывала серьезные трудности в получении новых сведений, и легче было попасть под арест за стремление сделать большее, чем за то, что ты ничего не хочешь делать.