– Сахару-то ложить, нет? – проговорила вслух. – Ага, энтой ложить, той – не надо.
Аксинья, отрицающая сахар как органическое вещество, побелела от волнения. Захаровна сняла платок с головы, туго обвязала им обширную поясницу. Волосы ее имели красивый естественный темно-русый оттенок.
– Пока варится, дык, – велела она строго, – расскажу так. Не туда ты, баба, идешь. Ой, не туда. Но не послушаешь никого. Пока по башке-то не шарахнет. А оно шарахнет.
Разлила кофе по мелким, чуть щербатым чашкам. Поставила на древнюю, изрядно выцветшую клеенку с полосками: полоска белая, полоска синяя, полоска вдруг зеленая.
– Подождите, бабы, чего ручьями-то задвигали, – замахала неистово полотенцем, – пущай, дык, остынет, чего. Брать правой рукой. Не перехватывать. В чашке не плескаться, кофий не кудрявить. Выпивать быстро. Думать о заветном. Потом на вот салфетки перевернуть, когда команду дам.
Упаковка бумажных салфеток шлепнулась мягко. Аксинья шевелила губами, запоминала. Явно начала думать о заветном. Вава быстро выпила крепкий сладкий кофе, перевернула чашку дном наверх.
Кофейница неторопливо протянула руку, на красноватых пальцах с вспухшими артритными суставами бриллиантово блеснули массивные перстни. Взглянула желтым взглядом.
– Морочишь ты меня, баба, – недовольно сказала, – знать-то ничего не хочешь об себе. Сплошные углы у тебя, «А», «Л» или «М», такие вот. Дык, мужики, говорю. Имена, говорю. Леонид там. Анатолий. Митрофан.
Вава сдержанно фыркнула. Леонидов в ее окружении не водилось. Анатолиев тем более. Не говоря уже о Митрофанах.
Захаровна порассматривала еще немного чашкино нутро и сердито проговорила, отвернувшись к старомодному лакированному буфету:
– Блажишь ты, баба, дурью дуришь! Заполошная ты. Не буду тебе карты раскидывать, зряшное это дело. Молодость-то за хвост не ухватишь.
Вава жарко покраснела под мерное урчание кондиционера. Хватать за хвост молодость – было ее личным хобби. Она и не знала, что это так бросается в глаза.
Аксинья одолела напиток и глядела на Захаровну в тягостном ожидании. Она положила сначала ногу на ногу, потом поставила ноги параллельно, потом сплела ноги узелком, потом уже не знала, что предпринять, и шумно выдохнула.
Семен смотрит на новую сотрудницу аналитического отдела. Странно, но разглядеть детально черты ее лица не получается. Что-то в целом сияющее, завораживающее, с плавными линиями. На шее светлая пушистая прядь выбилась из корпоративной прически. Одинаково хочется эту прядь заправить на нужное место и оставить так – так очень хорошо. Семен коротко откашливается, сейчас он скажет.
– Давай-давай, чего извелася, – отчего-то басом продолжила кофейница, – посмотрим, чего, как будто мы так не видим. Ну что, баба, вся в кренделях ты – то ли «О», то ли «С», и «В» вот еще вижу. Сразу скажу: присушить энтого «С» можно, конечно. Но что получится, неизвестно. Можт, лучше станет. А можт, хуже. Дык, дело-то такое. Не знаешь, как сложится. А так-то он на исходе. Завтра расстанетесь. Подарки-то дарил тебе? Норку дарил, золото дарил? А вот завтра подарит, на прощание, дык, и расстанетесь. Навсегда…
Захаровна вынула откуда-то колоду обыкновенных карт, не Таро, новую на вид. Все фигуры отличались исключительной порочностью лиц, особенно дамы. Аксинья сжала кулаки. Роскошный французский маникюр впиявился в нежную кожу ладоней. Вава положила ногу на ногу и потрогала для верности коленку.
Кофейница метнула в каком-то странном порядке карты на стол, подвигала руками, что-то пробормотала негромкое, но убедительное. Замолчала. Смешала мгновенно в единое целое, уставилась на Аксинью небольшими глазами цвета меда и все тем же пугающим басом спросила:
– Продолжать будем? Материал принесла?
Аксинья мелко закивала.
– Ложь сюда. – Захаровна ткнула кряжистым пальцем в белую тарелку с золотистым ободком.
Точно такие же тарелки имелись в доме Аксиньи, и она почему-то растерялась. Внезапным предательством показалось ей класть безумные наборы из волос и ногтей Семена на почти родную тарелку. Но Захаровна смотрела выжидающе, свечи сгорали с легким потрескиванием, дама пик из картонного наброса подмигнула.
Аксинья выдернула из сумки полотняный ком и плюхнула на тарелку. Носовой платок, завязанный узлом, поволновался в потоке кондиционированного воздуха и замер, красно-клетчатый, биологически наполненный.
– Фотографию надо? – пискнула она, спрятав трясущиеся руки под столешницу.
– Не надо мне никаких ваших фотографиев, – проворчала Захаровна, – баловство все это, фотографии… Вы лучше того, идите-ка отсюда. Там вон подождите, дык, чтоб чего не вышло.