Тангу я узнал сразу. Исхудавший бежево-золотистый ретривер лежал у шлагбаума автобусной станции, опустив голову на передние лапы. Пес не суетился, не заглядывал в окна проезжающих мимо автобусов и автомобилей, и не было никакого ощущения, чтобы он кого-нибудь ждал.
Я открыл переднюю дверцу и позвал его по имени. Танга поднялся, взглянул на меня пристально и запрыгнул в машину, словно он проделывал этот трюк каждый день. Мы поехали в кафе, и оба съели по приличному куску мяса. Во мне при взгляде на него проснулись голод и желание ни секунды не медля покинуть этот город. Я отправил Анне сообщение, что возвращаюсь не один. Очень хотелось написать ей еще, что я не знаю, что ждет в жизни дальше, только одно понимаю наверняка: в этом городе все закончено. Но я оставил эту мысль при себе. Танга спал на переднем сиденье и иногда вздрагивал во сне. Мы ехали домой.
Я двигался по ночному шоссе и думал об Элис. О лучшем дне, который еще ждал ее впереди. О дне худшем, который с ней уже случился. Я представлял, как, покинув мужа и их холодный дом, она стояла в очереди на регистрацию в аэропорту – конечно, в самой короткой очереди. Принимала бокал вина из рук стюардессы, спускалась по трапу, вдыхала влажный воздух знакомого с детства города. И я думал о том, как в это же самое время Грэг входил в дом, разувался, снимал пиджак, развязывал на ходу галстук. Отмечал, что на столе один прибор, но не удивлялся этому: в конце концов, Элис могла выйти в аптеку или магазин. На другой широте она теряла собаку, падала в обморок, делилась тайнами своей вынутой души с едва знакомым художником. А Грэг неспешно ужинал, читал, подложив под спину подушку, наливал виски на два пальца. Все шло как обычно. И лишь Танга, о которого он всякий раз спотыкался, сбивал Грэга с толку. Грэг не спотыкался. И вдруг понимал, что Танги нет. Нет Танги. А вслед за этим озарением приходило следующее – нет платьев, туфель, скрипа быстрых шагов по лестнице. Нет голоса Элис.
Грэг бросал взгляд на часы, спешно обходил дом и не узнавал свою территорию. Пробовал набрать телефонный номер, но цифры не поддавались, не выстраивались в нужную комбинацию. Он выдвигал ящики стола и не понимал, чьи в них вещи. Хватал фотографию на секретере, опускался на кровать. С десятилетней давности снимка – океан, песок, пинаколада – на него смотрел счастливый молодой человек и его спутница. В парне Грэг не без усилий узнал себя, а в девушке – свою жену.
И, может быть, впервые за долгое время вспомнил, что она есть.
Лора Радзиевская
Мой цирк
Юрий Евгеньевич с сожалением отодвинул тарелку с бужениной:
– Динуля, больше не могу – лопну. Хотя погоди, не убирай…
Директор передвижного цирка № 13 Юрий Евгеньевич Барский даже слегка осоловел. Пожалуй, уже несколько лет ему не доводилось так вкусно есть – гастрольная жизнь предполагала только ресторанную еду по вечерам и бесконечный растворимый кофе с бутербродами в течение дня. Готовить было некому: жена Симочка умерла пять лет назад, и Барский за это время почти смирился с одиночеством и с перспективой доживать свои дни в Доме ветеранов цирка. Но сейчас разомлевший Юрий Евгеньевич смотрел на красивую (и наконец-то свободную) женщину, курившую напротив, и снова надеялся.
Он любил Дину уже лет тридцать – с тех пор как впервые увидел ее в Киевском цирке. Ухаживал элегантно и ненавязчиво – она все время была замужем, сначала за партнером по номеру, а потом оставила мужа-гимнаста ради какого-то знаменитого артиста, не имеющего отношения к цирку. После Барский сам уехал. Долго жил в Венгрии, а вернувшись, выяснил, что Дина родила дочь и ушла из цирка. Искал ее, но не нашел. Смирился, женился, неплохо прожил эти годы, овдовел. Но помнил всегда.
И вот теперь он ужинает в ее доме. Чудны дела Твои, Господи.
Случай, великий комбинатор и мудрец, столкнул их на улице южного города К., прямо около шапито. Дина посмотрела на Барского так, будто и не было этих десятилетий, улыбнулась и неожиданно легко приняла приглашение на премьеру. Пришла с дочкой Асей, светловолосой (видимо, в отца – шевельнулась неуместная ревность), хорошенькой и зеленоглазой (в мать).
Барский усадил гостей на лучшие места в директорской ложе, напротив центрального выхода. А когда в манеж пошел парад-алле, директор примчался за кулисы и осторожно отодвинул тяжелый бархат главного занавеса: женщина улыбалась, а девочка замерла, подалась вперед, к манежу. «Ну, малышка на все гастроли наша, – подумал. – Гены пальцем не расплющишь».
Так и получилось. Ася пропустила только три представления за тот месяц, что шапито № 13 стояло в городе: поранила ногу. Но как только сняли швы, пришла, опять сидела не шелохнувшись. Через две недели она спросила у Барского, можно ли человеку работать в цирке хоть кем, если ему нет еще восемнадцати лет?