Рудольфо бросает на стол афишу, он подобрал ее у метро, на афише подбоченились усатые господа в бархатных расшитых сомбреро
Хуан берет афишу, чтобы торжественно завернуть в нее остатки жвачки, в дальнем углу Оскар хихикает, Эмилио смотрится в телефон и застегивает пуговичку на рубашке, в церкви рядом заканчивается первая часть мессы, и в кафе гуськом заходят нарядные главы семейств, за мороженым для домочадцев
я жду Антонио, он ушел за кофе и что-то восклицает там у стойки почему-то по-итальянски, и чинно беседую с Хуаном о его книге, делаю круглые глаза и стараюсь не заглядываться на Антонио, Хуану это не нравится, он сердится и все время дергает меня за руку
я встретила Антонио в галерее старого театра Деголладо, там всегда тень и можно сидеть прямо на полу, обставившись картонными стаканчиками с кофе и лимонадом, можно даже целый день есть там кукурузные лепешки или курицу в шоколадном соусе, прямо руками, подумаешь
в одном ухе у меня нежно пели мессу, в другом орали торговцы, шипели сковородки, магнитофоны сипели трубами и голосом луисамигеля – честное слово, на самом деле бывают люди, которых зовут луисмигель, я сидела там, смотрела на красно-коричневую картинку у меня перед глазами, на смешные детские гирлянды у дверей кафедрального собора, на чугунную табличку на тротуаре с названием города, который мне нужно услышать
ну и тогда я услышала Антонио. У него повязка на голове, худющая задница и маленькая грязная исписанная фломастером гитара вместо третьей руки. Он взмахивает ею, вертит в воздухе, подбрасывает, что-то быстро говорит хриплым голосом и в промежутках как-то ухитряется попасть по струнам. Каждый раз, когда он попадает по струнам, с картинки у меня перед глазами как будто бы стирают немножко лишнего – немножко тише, немножко ветренее, немножко меньше слов, и я сама как будто сижу тут, на каменном полу, без майки, безо всего, поджала ноги к горлу, и мне навстречу медленно катится большой стеклянный шар
она называется харанита, говорит Антонио, а музыка ничья, никак не называется, ты знаешь мексиканскую музыку? я могу сыграть на ней даже Петра Ильича, хвастается Антонио, и мы вместе под гитару орем на всю площадь вот это самое из шестой симфонии – трампампампам, трампампампам
а потом идем пить кофе и знакомиться с Рудольфо, Хуаном, Эмилио и Оскаром
ты похожа на мою маму, говорит Рудольфо, она умерла в декабре, а ты когда родилась
в сентябре, я родилась в сентябре, говорю я и хватаюсь за Антонио, он поминутно вскакивает, куда-то рвется, бормочет что-то невыносимо печальное со своей харанитой, целует руки, сердится, что я не говорю по-испански, и собирается немедленно идти, чтобы опять что-нибудь петь, – там на улице, у ротонды, кажется, собралось много народу
джипси романтик, – ласково говорит Рудольфо я принесу тебе мою книгу завтра, – важно напоминает Хуан
Оскар хихикает
Оскар самый младший из них, ему семьдесят два, а сколько Антонио, никто не знает, и откуда он – не знают тоже, пожимают плечами, приходи завтра в двенадцать, мы здесь каждый день
я не приду завтра, не увижу книгу, не дождусь, пока Антонио наконец принесет кофе, не буду плясать на площади со всеми подряд, слушать эту его хриплую хараниту и смотреть, как на меня катится большой стеклянный шар, утром я уже буду лететь на восток, плакать как дура, и, кажется, я буду скучать по тебе, любовь моя, Гвадалахара
51, Бульвар Сен-Марсель,
75013, Париж,
Франция
и была, кажется, привязана намертво проводом с синей изолентой – к этой раковине с обязательной парой плохо вымытых кружек, к этому подоконнику с засохшим кактусом, к этой жестяной коробке из парижских тридцатых с горой чайных пакетиков внутри, к этим крышам и шеям подъемных кранов из окна – проводом от радио, который заканчивается вилкой в розетке, а розетка крепко замазана бледной водоэмульсионкой, так чтобы уже никогда не отодрать, не расцепить, не выключить – здесь у нее ежедневная молитва, зашифрованная мантра, колыбельная, хитрый приворот, заклинание
в Баяндае минус сорок два, в Качуге минус тридцать девять, в Тайшете минус тридцать восемь, – повторяет наизусть, морщится, если диктор медлит, замирает над бутербродом, ожидая ошибки, перемены мест слагаемых, но диктор не ошибается никогда, вселенная за двадцать секунд прогноза погоды успевает поскрипеть и нехотя повернуться на полоборота
в узкой ванной под шум воды продолжает читать нараспев – в Эхирит-Булагатском минус тридцать шесть, в Нижнеудинске минус тридцать, – и выходит, когда вселенная уже абсолютно готова к употреблению