Тиррон задохнулся от ужаса, представив себе, какие муки ждут его в ближайшее время, и пожалел, что завел этот разговор. Собственно, какое ему было дело до коварных замыслов Эрлтона? С другой стороны, неужели никто и никогда его не остановит?
Аберайроны не были воинами и отчаянными храбрецами — это правда. Но правда также и то, что никто из них не был ни подлецом, ни негодяем, кроме, разве что, основателя династии — но он сполна заплатил за свою жадность и глупость, и потомки не обвиняли его, чтобы не мучить несчастную душу злыми словами.
Однако оказалось, что оставаться порядочным человеком иногда невозможно без того, чтобы не вести себя как герой.
Чем эта ночь отличалась от всех предыдущих, Арианна уже к утру не смогла бы объяснить. Есть вещи, которые нужно почувствовать самому, и только тогда они безошибочно будут узнаны. Запах роз невозможно определить как-то иначе, да и незачем. Рокот волн, бьющихся о берег; материя, из которой соткан лунный свет; вкус воды — все это невозможно описать, это нужно прожить, иначе жизнь будет неполной.
Возможно, Ортон, которому уже дважды пришлось увидеть смерть своих близнецов — а это было равносильно тому, что он присутствовал при собственном конце, — стал иначе ценить каждую следующую минуту бытия, понимая, что новый день — это новый подарок, и его нельзя разменивать по пустякам. Так случилось, что каждый день он проживал как последний, и это, естественно, сказалось на его отношении к любимой. Он постоянно спрашивал себя, мог ли бы он со спокойной душой покинуть этот мир, сказал ли ей то, что хотел, сделал ли ее счастливой…
Стремление оставить о себе светлое, доброе воспоминание и еще что-то, существенней, чем просто слова, являлось причиной нового всплеска любви и нежности между супругами. Казалось, они стали понимать друг друга с одного взгляда, скупого жеста, просто понимать — без каких-либо условий. Они угадывали мысли и желания друг друга и жили одним стремлением: отдать как можно больше любви, радости, нежности. И сам собой появился в их отношениях нездешний свет.
Впервые Арианна и Ортон ощутили его присутствие той ночью.
Молодая женщина, которая и прежде была счастлива со своим любимым, до сих пор не ведала, что обладание другим человеком может быть столь полным. Она чувствовала его поцелуи и объятия не телом, но душой, и сердце ее сжималось, как во время полета. Она была уверена, что теперь знает, что чувствуют парящие птицы. Весь мир стал ее Ортоном, и она любила весь мир, она познала гармонию сфер, слышала музыку иначе, чем до сих пор. Каждый человек виделся ей прекрасным, и в чужих глазах она наблюдала отражение своего счастья.
Наслаждение ушло, но на смену ему пришло блаженство. И все, что было до сих пор, стало мелким и незначительным. Словно речь шла о ком-то другом, малознакомом или давным-давно забытом.
Арианна наизусть помнила тело своего возлюбленного и тем более была потрясена, когда выяснилось, что она открывает его заново: будто неизведанный мир распахнулся перед ней во всем великолепии своей новизны, и она постигала такие тайны, что душа ее тосковала и пела.
А на следующий день императрица взяла лютню и начала перебирать струны. Она и до сих пор неплохо играла, но никогда не подозревала Арианна, что музыка, созданная ею, может быть такой непостижимой, такой прекрасной. Таким образом, государыня открыла в себе талант любить, а соответственно, и талант создавать, ибо любовь, если она истинная, — всегда творчество.
Ортон же никак не мог забыть, что сказала ему любимая, прощаясь с ним до следующего вечера:
— Ты понимаешь, что теперь я всегда буду узнавать тебя?
— Это слишком опасно, — отвечал он. — Даже если так случится, забудь и не вспоминай.
— А вот это невозможно, милый мой, — рассмеялась Арианна. — Потому что теперь ты — это основная часть меня, моей души. И если я перестану безошибочно узнавать тебя, то и себя перестану узнавать. Так что придется тебе смириться с этим положением вещей или просто записать меня в ряды своих гвардейцев. За них-то ты не беспокоишься.
— Гвардейцы могут за себя постоять, — встревоженно сказал император. — А ты — ты, увы, нет. Пожалуйста, Арианна, не заставляй меня тревожиться за твою жизнь еще больше, чем приходилось до сих пор. Вычеркни из памяти эту ночь.
— А ты смог бы это сделать?
— Ну, что ты. Это было самое невозможное и самое восхитительное в моей жизни.
— Чего же ты тогда требуешь от меня? — с улыбкой спросила государыня, обвивая его руками. — Неужели ты хочешь отнять у меня момент наивысшего счастья? И даже если бы я пообещала тебе выполнить эту просьбу, то вынуждена была бы лгать.
Всадники выстроились в два ряда напротив друг друга и опустили копья остриями к земле. Герольды поднесли к губам изогнутые рога и застыли в красивых, картинных позах, готовые по очереди протрубить сигналы своим господам.
Рыцари представляли собой воистину великолепное зрелище. Как уже упоминалось, всего во втором туре участвовало сорок человек. Большая часть из них была родом с Алгера, но четырнадцать воинов являлись ходевенцами и были настроены весьма решительно. Как и водится на такого рода состязаниях, публика уже успела избрать себе фаворитов, и знатоки уже загадочно намекали, что им почти наверняка известен исход сегодняшнего поединка. На самом же деле точно можно было сказать одно: в последний, третий тур должны были выйти только четверо. И, как минимум, десять-двенадцать рыцарей могли стать победителями. Здесь все зависело уже не только от мастерства, силы и выносливости, но и от удачи. Удача просто необходима тем, кто равен во всем остальном.
Особенно горячо зрители приветствовали огромного рыжего (не хуже Сиварда) унанганца Лагуамбона, у которого вместо плаща за плечами висела огромная шкура пустынного льва, а шлем был украшен оправленными в серебро, изогнутыми рогами дикого быка. На его черном щите угрожающе разевала пасть высушенная голова гигантской саргонской гадюки, один укус которой убивал взрослого верблюда в долю секунды.
Вторым признанным фаворитом был тетум Эш-Шара, вооруженный двуручным мечом. Он сражался с непокрытой головой, и его светлые волосы опускались ниже лопаток буйной, непокорной волной. Он все время скалил зубы и ворчал на противников.
Откровенной любовью дам пользовался высоченный, до невозможности изысканный альворанский князь Элдеред Телленгит. Накануне он с такой легкостью завоевал призовые места во всех видах состязаний, что ему прочили лавры победителя турнира. Его алый шлем с обоих боков был украшен высокими перьями митханов, выкрашенными в черные и белые цвета. Шелковый плащ в красно-черно-белые полосы спускался с крупа его белого как снег коня. Древко копья было расписано такими же полосами.
Четвертым несомненным претендентом на титул короля роанского турнира в этом году был энфилдский лорд Бодуэн Кейденский, носивший сине-белые цвета и шлем в виде оскаленной медвежьей головы, стоивший столько же, сколько маленький городок на его родине. Стальные клыки закрывали его лицо вместо забрала.
Открытием турнира считали никому не известного рамонского вождя Амхарау Красноклювого, молодого атлета с правильными, но жесткими чертами лица и золотисто-бронзовой кожей, обласканной горячим рамонским солнцем. На нем были дорогая кольчуга и шлем с выпуклым забралом и навершием в виде головы орла, клюв которого был выпачкан кровью. Его наплечники и поножи воспроизводили форму орлиного крыла.
Кайрен Алуинский не входил в число возможных победителей, но об этом не сожалел никто — даже тот, кто сейчас носил его имя, его доспехи и герб.
Арианна сидела, наклонившись вперед всем телом, и с неослабевающим восторгом следила за развитием событий. Император был всего лишь близнецом, поэтому она могла вовсю наслаждаться турниром. Алейя и Ульрика сидели нозади нее, но они вели себя значительно спокойнее: гравелотским женщинам турниры и поединки были не в диковинку; кроме того, рыцари казались им неуклюжими по сравнению с их сеньорами. Шут на сей раз предпочел общество Сиварда и Аббона Флерийского. Они засыпали его вопросами, и он болтал не переставая, сообщая все новые и новые подробности о сражающихся сейчас на арене. Шут утверждал, что победит рамонец или Бодуэн, уж как повезет, а одноглазый и маг ставили соответственно на Лагуамбона и Элдереда.