— Будем сражаться! — перевели мне слова Бата. — Если нужно, умрём как мужчины, воины.
Его глаза горели лихорадочным блеском. Не страх, предвкушение. Эти люди не боялись смерти, они принимали её как часть жизни, как неизбежность, которую встречают с оружием в руках. Готовность умереть с честью — единственное, что имеет для них значение.
— Да! — поддержали остальные. Раздался хор голосов, полных решимости. Они уже видели себя в великой битве, в песнях, которые будут слагать о них после смерти.
— Стоять! — поднял руку. Резкий жест, останавливающий их порыв. — Давайте уж тогда перережем тут друг другу глотки. Сдохнем, станем призраками и будем гулять по капищу, травить байки целую вечность? — предложил я.
Жаслан всё перевёл. Лицо его скривилось, словно от боли. Похоже, монголы не поняли моего сарказма. Они остались серьёзными, сосредоточенными. Стояли прямые, как шпалы, будто я предложил им что-то само собой разумеющееся. Они действительно думают, что это вариант? Совершенно нет чувства юмора у этих степняков.
— У нас есть цель, и мы должны её достичь. Смерть в планы не входит, — добавил я. Голос звучал уверенно, властно, не допускающий возражений. — Попробуем что-нибудь придумать, чтобы и волки целы, и шаманы заняты.
Отвернулся и уставился на монголку, которая сверлила меня взглядом. Глаза тёмные, глубокие, как колодцы, полные тайн и непокорности. В них читались упрямство, нетерпение, злость. Прям вызов бросает.
Уголки её губ едва заметно приподнялись в намёке на усмешку. Она наслаждалась ситуацией. Мы в ловушке, вынуждены искать выход. Для неё это торжество — увидеть своего похитителя в тупике. Вот только шаманка не понимает, что и она сама вместе с нами. Если нам конец, то и ей тоже. Странная девушка. Либо не осознаёт опасности, либо слишком горда, чтобы показать страх. Как бы её использовать?.. Мы на капище, тут жопой жуй призраков и духов. Они должны быть повсюду. Есть одна идея.
— Жаслан! — позвал мужика. — Подойди-ка.
Мужик отошёл от остальных. Движения осторожные, настороженные — он чувствовал, что я что-то задумал.
— Ты же у нас тоже шаман? — спросил я, не отводя взгляд от ретивой монголки.
— Я? — произнёс мужик удивлённым голосом. Брови взлетели вверх, образуя две дуги, глаза округлились в наигранном изумлении. — Нет… Я не могу называться шаманом, не проходил ритуалы посвящения, у меня не было учителя. Я ни в коем случае не могу называться шаманом. Что-то умею, знаю, и всё.
В его голосе звучало искреннее отрицание, но глаза… Глаза говорили другое. В них мелькнула осторожность. Он точно скрывает что-то, недоговаривает.
— Прибедняться ты умеешь, — хмыкнул. — Спроси у неё. Нам нужно поднять несколько десятков, а лучше сотен духов и направить на шаманов. Чтобы они были заняты другими делами, а не нами.
План формировался на ходу: отвлечь шаманов, занять их чем-то, что потребует как можно больше внимания, всех сил. Это даст нам возможность проскользнуть. По крайней мере, в теории.
Жаслан перевёл. Лицо Алтантуяи изменилось: сначала удивление — брови взлетели вверх, глаза расширились, потом задумчивость — взгляд стал отстранённым, губы сжались в тонкую линию. И наконец, презрение. Она скривилась и начала говорить.
— Не получится. Потому что у неё нет силы, я — жалкое подобие на шамана, а ты чужак, — голос Жаслана, переводившего её слова, звучал нейтрально.
— Скажи, когда меня будут интересовать характеристики, я об этом спрошу. Задал конкретный вопрос, и лучше бы ей ответить на него. Или оставлю тут, — последнюю фразу я произнёс холодно, отчётливо. Угроза, неприкрытая ничем.
Девушка улыбнулась, причём не испуганно, не умоляюще. Её зубы блеснули в лучах солнца.
— Нет! — перевёл Жаслан. — Она тебе нужна, и ты не бросишь её. Спас жизнь, защищал. Такие, как ты, просто так не оставляют свои вложения.
Выдавил из себя ухмылку, желудок скрутило от злости. Вот же сука какая… То я ей жизнь испортил, то умная девочка, которая всё понимает. Затряхнул бы. Хочет проверить меня? Хорошо. Не понимаю, почему эта дрянь не боится. Видимо, ещё не до конца осознала, с кем имеет дело.
Мучить женщину… Что-то настроение не то. Да и зачем? Перевёртыши на неё действуют, но только когда рядом. Потом она снова свой нрав показывает, как необъезженная лошадь, дикая, непокорная. Попробуем решить проблему радикально.
— Я сейчас, — сказал Жаслану. Голос звучал спокойно, почти безразлично.
Схватил монголку, и мы отошли достаточно далеко, чтобы нас никто не видел. Пальцы сжались на тонком запястье, кожа тёплая, сухая, под ней — быстрый пульс. Испугалась, несмотря на всю свою браваду?