Хунтайжи выпрямился, кивнул. Повысил голос и начал отдавать короткие приказы. В итоге остались только я, моё тело и умирающий хан. Ладушки, попробуем.
Каменные пальцы аккуратно коснулись моего тела, нащупывая диск на груди. От прикосновения по поверхности пробежала рябь.
Дотронулся до диска внутри пространственного кольца, и мир вокруг исчез.
Я лежал с закрытыми глазами и даже не думал их открывать. Боль… Вот, что чувствовал сейчас. Беспощадная, всепроникающая, словно каждый нерв в теле вывернули наизнанку и пропустили через него раскалённую проволоку.
В голове устроили парад, причём парад слонов, танков и артиллерии одновременно. В ушах звенело так, будто я сидел внутри колокола во время тревоги. Тошнота подкатывала волнами, заставляя сглатывать горькую слюну.
Думать? Непозволительная роскошь. Слишком больно формировать мысли, выстраивать их в логические цепочки.
Весь фокус сейчас — не сдохнуть и никого не убить в процессе, потому что вместе с болью пришла она — ярость. Желание разрушать, крушить, рвать плоть и ломать кости. Эта ярость была не моей, она пришла извне, но угнездилась глубоко внутри, словно паразит, питающийся моей болью.
Прошло уже двое суток, как я понял из обрывков разговоров вокруг. И всё это время балансировал между беспамятством и бешенством. Провалы в темноту сменялись вспышками сознания, когда я видел встревоженное лицо Жаслана, слышал его тихий голос: «Господин, вы должны пить… Господин, пожалуйста, съешьте хоть что-нибудь…»
Помню, как однажды открыл глаза и увидел какого-то слугу, протягивающего мне чашу с водой. Что-то в движениях, в наклоне головы, в изгибе губ показалось мне угрожающим. Я среагировал мгновенно: схватил его за горло, приподнял над полом. Жаслан едва успел перехватить мою руку, не давая сломать шею несчастному монголу.
«Никто не входит без моего разрешения!» — прохрипел тогда, отпуская слугу, который сполз по стене, хватая ртом воздух.
Единственный плюс во всей этой ситуации: я нахожусь в ханских покоях, словно настоящий монарх. Ароматические масла горели в специальных лампах, наполняя воздух пряными, успокаивающими запахами.
Вот только сейчас я не один, рядом уселся хан. Вернее, Тимучин в теле хана. Неподвижный, как статуя, с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Он наблюдал за мной.
Мы с внутренним хомяком решили переместить дух Тимучина в умершего монгольского хана. Нам показалось это самым правильным решением, которое принесёт максимум пользы.
— Кх-кхм! — кашлянул хан.
С удовольствием посмотрел бы сейчас на него, но глаза не открыть. Словно обычный мир выжигал сетчатку, каждый луч света превращался в лезвие, вонзающееся прямо в мозг.
Я смутно помнил сам ритуал. Вспышка света, когда коснулся диска. Ощущение падения в бездонную пропасть. Холод, пронизывающий до костей. А потом встреча двух душ — моей и Тимучина — в каком-то промежуточном пространстве. Древняя, могучая душа хана тянулась к телу своего потомка, а я направлял её, прокладывал путь, выступал проводником между мирами.
Это была сложнейшая операция, сравнимая с пересадкой сердца в полевых условиях без анестезии. Малейшая ошибка, и обе души могли оказаться в пустоте, навсегда лишённые тел.
Но мы справились. Цена оказалась высокой за наши приключения — два дня агонии. Осталось узнать, стоил ли того результат.
Всё, что я делал в моменты относительной ясности сознания, — это ел и спал. Механически отправлял в рот куски мяса, не чувствуя вкуса. Пил воду, которая казалась одновременно ледяной и обжигающей.
Приказал Жаслану не пускать ко мне никого, кто может расстроить. В моём состоянии любое раздражение могло привести к вспышке неконтролируемой ярости. В этом минус перемещения в каменную шкуру. Я тогда-то еле подавил все человеческие желания, а потом снова сменил своё тело. Женщинам тоже строго запрещено заходить… А то я не только убивать хочу.
На остатках сознания, в один из моментов просветления, приказал Жаслану забрать Бата и нашу группу.
— Сука… — выдохнул я, чувствуя, как очередная волна боли накатывает и отступает. — Тимучин, старая ты собака!
Хан рядом пошевелился. Я скорее почувствовал, чем услышал его движение.
О! Кажется, начало отпускать. Волны боли становились реже, слабее. Тошнота отступала, сменяясь тупым, ноющим дискомфортом. Осторожно приоткрыл глаза, готовый тут же захлопнуть их, если свет окажется слишком ярким. Но нет, терпимо. Тусклый, приглушённый свет масляных ламп не резал глаза. Выдохнул с облегчением, моргнул несколько раз, привыкая. Комната медленно обретала чёткость, выплывая из мутной пелены.