Проследил за его взглядом. Действительно, девушка ехала в некотором отдалении от основных сил, окружённая другими шаманами.
Степь медленно менялась, становилась более холмистой, кое-где появлялись редкие деревья и кустарники. Мы приближались к капищу.
— По дороге встретили много монстров, — вдруг произнёс Жаслан, глядя прямо перед собой.
А мне не сказали. И ведь такая была бы возможность пополнить мою личную армию. Вот это, конечно, потеря потерь. Внутри хомяк действительно скрёб когтями от досады.
— Их всех убили и везут с собой, — продолжил монгол. — Великий хан приказал доставить всё до ваших земель, чтобы вы могли сделать нам зелья.
Кивнул в ответ.
— Скоро остановимся, — сказал Бат, глядя на солнце. — Хан не хочет приближаться к капищу в темноте.
Разумная предосторожность. Ночь — время духов, и лучше встретить их на своих условиях, при свете дня.
Когда солнце стало клониться к горизонту, авангард армии остановился, по цепочке передали приказ разбивать лагерь. Следующая наша остановка — капище, но туда отправимся на рассвете.
Я спрыгнул с коня, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Вокруг закипела работа.
Бат с остальными вернулся с разведки, когда солнце уже почти село. Слез с взмыленной лошади, коротко поклонился мне и хану, стоявшему рядом.
— Путь чист, повелитель, — доложил он. — До капища полдня езды. Следов врагов нет.
Хан кивнул, удовлетворённый докладом.
— Завтра возьмём только малую свиту, — сказал он, повернувшись ко мне. — Остальные пусть ждут здесь, на капище не место большой армии.
— Согласен, — ответил я. Меньше людей — меньше помех для моих экспериментов с духами.
Когда стемнело, лагерь превратился в море огней. Вокруг каждого собирались монголы — ели, пили, переговаривались, точили оружие, песни плыли над степью.
Тимучин пригласил меня к своему костру — честь, которой удостаивались немногие. Мы сидели, пили кумыс из серебряных чаш и смотрели на пламя. Каждый думал о чём-то своём.
— Люблю нашу природу, — вдруг заявил мужик, делая глоток напитка. — Это ощущение свободы, жизни.
Его низкий голос с хрипотцой звучал непривычно мягко. Я кивнул, соглашаясь.
— Сидеть во дворце… — продолжил Тимучин, глядя на танцующие языки пламени. — Это не по мне.
Он сделал ещё глоток кумыса. Серебряная чаша блеснула в свете костра, пальцы хана, покрытые шрамами, крепко обхватывали металл.
— В своё время у меня были только степь, конь и армия, — продолжал мужик, не отрывая взгляда от огня. — Мы двигались, сражались, умирали. А запереться в каменных стенах — это не моё.
В его голосе слышалась тоска.
— Согласен, — подтвердил я, вглядываясь в лицо Тимучина.
Хан повернулся, и его тёмные глаза впились в меня. Взгляд — острый, пронзительный, будто пытался заглянуть в самую душу.
— Русский! — вдруг уставился внимательно. — Ты ведь не остановишься?
Я поднял бровь, не совсем понимая, к чему он клонит. Тимучин смотрел так, словно задавал вопрос жизни и смерти.
— Твой путь, — объяснил он, видя моё непонимание. — Хочется мне, пока живу, стать свидетелем масштабных и грандиозных событий. Вся эта мелкая вражда, пакости, стычки не по мне. Душа требует чего-то такого…
Я задумался буквально на мгновение. Перед глазами пронеслись картины прошлого: мой путь, битвы, победы. Всплыли наброски будущего.
— Ну слава создателю! — хмыкнул мужик, наблюдая за моим лицом. — А то я уже переживать стал, что ты после отцовства домоседом заделаешься. Будешь себе растить детей да иметь новых жён и наложниц.
Я поделился с ним своим… новым положением. А с кем ещё? Голем снова просто камень, девушек нет, даже Ама.
— Не в моём характере, — улыбнулся, отбрасывая ненужные сейчас мысли. — У меня есть цели, и я их достигну.
Сказал и почувствовал, как внутри поднимается волна решимости. Отцовство не изменит моих планов, да и вообще ничто не изменит.
— А когда они закончатся? — спросил хан, внимательно наблюдая за моей реакцией.
Вопрос с подвохом. Тимучин проверял меня, мои амбиции и решимость.
— Найду новые, масштабнее и интереснее, — пожал плечами. — Мир слишком велик, чтобы останавливаться.
Мы замолчали. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в ночное небо. Где-то вдалеке монгол запел протяжную песню — слова непонятные, но мелодия брала за душу.
Хан в последнее время хандрил и почему-то делился этой тоской со мной. Кому ещё может открыться великий Тимучин? Только равному. Он всё больше понимал своё место в мире, своего народа. Сетовал, что всё изменилось и нет больше той романтики, которая его пленила и возвысила до правителя. Страны сотрудничают, а не воюют. Вызовы стали меньше и тусклее. Собирался ли он успокаиваться? Нет. Просто мне как его другу выпала удача слушать старческие причитания.