— Встал! — рявкнул он так, что в ушах зазвенело.
Я молча приподнялся, оценивая ситуацию. Серая форма без знаков различия, но с какими-то нашивками на рукаве. Мощные руки покрыты шрамами от запястий до закатанных манжетов. Глаза, как два куска льда под нависшими бровями.
— Кто вы? — спросил я, решив пока не лезть на рожон.
— Прапорщик Грынко, — отчеканил мужик, — Тимофей Игнатьевич.
Он сплюнул жёваную махорку в маленькую металлическую коробочку, которую тут же убрал в карман.
— Так, значит, Магинский, — военный скривился, словно проглотил что-то кислое. — Ещё один… бесполезный кусок мяса. Скоро подтянутся и остальные сопляки.
В его голосе звучало такое презрение, что я невольно выпрямил спину. С такими людьми тирада про то, что я барон и земельный аристократ, не прокатит. А просто так сотрясать воздух я не собирался. Убить? Нет веской причины.
На таких персонажей нагляделся ещё в прошлой жизни. Для них армия — это дом родной. Единственное, что меня сейчас смущало: у него есть ключи от купе. Уже пытался разместить паучка, но им тут мало места. Ладно, придумаю что-нибудь.
Грынко окинул взглядом купе, заметил спящую Лахтину, и скривился ещё сильнее.
— Бабу притащил, — буркнул он. — Совсем ополоумели! На войну, как на пикник, едут.
Я решил промолчать. Прапорщик явно напрашивался на конфликт, но мне это было не нужно. По крайней мере, пока.
— Через час будет Томск, там ещё подсадка. Вагон не только для тебя, красавчик, уяснил? — продолжил он тем же тоном.
— Да, — коротко ответил я.
— Да, прапорщик Грынко! — рявкнул мужик, и от его голоса проснулась Лахтина. — У тебя нет звания, ты никто! Сейчас я тут король.
Девушка открыла глаза, непонимающе моргая и оглядываясь.
— Да, прапорщик Грынко, — повторил я, подумав, что проще подыграть этому солдафону, и сдержал улыбку. На меня тут же нахлынули воспоминания.
Мужик удовлетворённо кивнул и вышел из купе, оставив после себя запах махорки и пота.
«Что это было?» — раздался в голове возмущённый голос Лахтины.
«Наш новый надзиратель», — ответил я, наблюдая, как её лицо искажается гримасой недовольства.
«Он должен знать, кто я такая!» — продолжала девушка, но я лишь покачал головой.
«Он предпочтёт не знать. Поверь мне, для его же блага», — ответил Лахтине.
Поезд остановился в Томске ровно через час, как и обещал прапорщик. Я успел умыться и привести себя в порядок. Вспомнил, что завтрак так и не принесли. Видимо, здесь кормят по какому-то особому расписанию.
В коридоре раздались голоса и шаги. Я выглянул из купе. Прапорщик Грынко вёл по вагону низкорослого пухлого паренька, на вид тому лет двадцать с лишним. Следом шагал высокий крепкий мужик с небритым лицом, тащивший два чемодана.
— Вот, — буркнул Грынко, пихая толстяка к моему купе. — Располагайтесь. Как ты там сказал? Ваше… Смешно, очень смешно! — вытирал слёзы прапор.
Упитанный парень улыбнулся, демонстрируя ямочки на пухлых щеках. Его круглое лицо лучилось таким добродушием.
— Здравствуйте, добрый день! — воскликнул он, протягивая толстую ладонь. — Фёдор Васильевич Воронов, барон из Томска. Позвольте представиться и засвидетельствовать моё почтение.
Я невольно задумался, не издевается ли он. Но нет, его лицо выражало вполне искреннюю приветливость. Хотя глаза… Глаза внимательно оценивали каждую деталь моей внешности и реакции.
— Павел Александрович Магинский, — ответил я, пожимая его руку. — Барон из Енисейска.
— Ах, так вы тот самый Магинский! — Воронов аж присвистнул и чуть подался вперёд. — Ну, сударь, про вас в Томске уж точно каждый слышал. Единственный земельный аристократ с такой жилой кристаллов. Да ваше имя у нас чуть ли не с детства в разговорах мелькает!
Я лишь приподнял бровь, наблюдая за его восторгом, а он тем временем продолжил с прежним пылом:
— Ну, значит, вы знаете, какая у нас земля. О, Павел Александрович, Томск — это же жемчужина Сибири. Что ни говорите, а в губернии лучше наших земель нет. Не такая глушь, как в Енисейске, не так сурово. Да и с благородством у нас получше, чем у этих лесных… Э-э-э… Романтиков.
Он хохотнул, хлопнув себя по бедру, и тут же добавил, будто опасаясь, что я приму его слова за насмешку:
— Ну, конечно, везде своя прелесть. Но у нас, у нас ведь земли мягкие, плодородные, воздух чистый, а вода — кристальная. Батюшка мой всегда говорил: «Федюня, в Томске жить — это как в царском саду гулять».
Я молчал, наблюдая за его театральной игрой, а он, будто только разогревшись, ещё шире улыбнулся: