В один из дней, когда мне было семь лет, мой отец пошел на работу, но так и не вернулся домой. Сердечный приступ застал его прямо на объекте, где они строили завод. Спасти его не удалось.
У моей мамы словно вырвали сердце. За два года, она похудела и побледнела, и я очень сильно за неё беспокоилась. Затем она встретила отца-одиночку в поликлинике, где работала. Звали его Герман. Он пришел к ней на осмотр с маленьким мальчиком, и все изменилось. Несколько недель они встречались, мама была счастлива. Через три месяца, они решили жить вместе. Герману предложили работу в Москве, и маме ради него, пришлось бросить работу, продать наш дом и переехать вместе с ним в Москву, в арендованную квартиру, за которую маме пришлось платить самой, чтобы мы могли в ней жить, поскольку у Германа не сложилось с работой. Потом, он связался с непонятными людьми в поисках быстрого заработка. Я очень не хотела переезжать, и тем более жить с Германом под одной крышей. Я любила свою школу и свой уютный город. Но, у меня не было выбора. Место, куда мы переехали, я не могла считать домом. Ничего больше не будет домом. И кроме того, мне не нужен был дом — это слово сопровождало воспоминания, слишком болезненные, чтобы о них думать, мне достаточно было места, где я просто могла жить.
Год спустя, умер сын Германа, Тимофей. Несчастный случай в школе. И, Германа, как будто бы, подменили. Он всегда мне не нравился. Я ему не доверяла. После смерти сына, он начал пить, ругаться, кричать на маму и на меня, когда он злился, он пинал вещи так, что это меня пугало.
Потом, начались побои. Синяки, которые она пыталась скрыть макияжем. Треснувшие ребра, из-за которых было больно дышать и говорить. Я пряталась в своей комнате и смотрела на журнальные картинки, которыми обклеила стены, на далекие места, такие как Байкал и Якутия, и попыталась представить себя там во сне.
Когда мне было двенадцать, моя мама попыталась бросить его и бежать обратно в Новосибирск. Герман поймал нас на полпути, отправил мою маму в больницу и сказал ей, что убьет нас обоих, если она снова попытается бросить его. Он потерпел неудачу в роли преступника, потерпел неудачу в роли кормильца. Он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что он тоже не смог стать мужем.
Через несколько недель, после этого, Герман пришел пьяный и рухнул в кресло. Он крикнул моей маме, чтобы она принесла ему пива, но она лежала в постели с переломами ребрами, после его побоев, и едва могла ходить. К тому же, у неё начал развиваться сахарный диабет. Я была в их спальне, присматривала за ней, и увидела, как она изо всех сил пытается встать, стиснув зубы от боли.
— Нет, мама, лежи, — сказала я ей со слезами на глазах.
Я вышла в коридор, не обращая внимания на её протесты. Я подошла к холодильнику и принесла Герману пиво.
Когда он увидел, что это я, он проклял меня, сказав, что я такая же пустая трата места, как и моя мать. И когда я подошла достаточно близко, он впервые ударил меня — удар открытой ладонью по лицу, от которого у меня затряслись зубы, и я увидела звезды.
Но, с той ночи я приносила ему пиво и еду, и убиралась в доме. Я была маленькой и ничего не могла с этим поделать. Но, я старалась делать все, чтобы держать его подальше от моей мамы, которая не могла вставать после его побоев.
Он бил меня, а мама так его боялась, что ничего не могла сделать. Однажды, когда мне было четырнадцать, я уронила горячую сковороду, и она оставила темный след на линолеуме. Герман поднял её, задрал мою футболку и прижал её горячий край к моему боку, чтобы преподать мне урок. Я слышала, как моя кожа шипела, как кусок мяса, брошенный на сковороду. Я знала, что не смогу обратиться в отделение скорой помощи, поэтому обработала ожог сама, а шрам все еще остался. Однако, это послужило мне уроком. Чем меньше он меня видел и слышал, тем меньше он меня бил.
И так я стала невидимкой. Моя уверенность в себе исчезла. Каждый день я слышала, какая я никчемная. Он смеялся над моими мечтами о зеленых далеких местах и рвал фотографии, которые я приклеивала на стены. Я ушла в себя, одевалась в бесформенные кофты с капюшонами и джинсы, стараясь вести себя максимально нейтрально, чтобы меня было легче игнорировать. Мальчики смотрели прямо мимо меня. Учителя даже забыли, что я была в их классе.
В один из дней, когда мне было шестнадцать, я поднялась на крышу многоквартирного дома. Мне было так одиноко, я чувствовала себя такой разбитой, что готова была прыгнуть с крыши. Но, я волновалась за маму. Если я оставлю её одну с ним наедине, он снова станет её избивать и её уже некому будет защитить.