Обретение и потеря. Знакомое чувство. Я отвела взгляд от Ильи. Мне тяжело было смотреть ему в глаза. То, что он говорил, находило отклик в моём сердце, но это было так неправильно, так неразумно. Обманчивое ощущение близости, почти осязаемое влечение, покалывание в губах.
— Когда я буду вспоминать Питер, то буду вспоминать это утро, — тихо продолжил он. — И тебя. Ты — единственное, что мне жалко оставлять в этой жиз… в этом городе, — поправился он.
— Ты как будто прощаешься, — не удержалась я.
— Так и есть. Я больше не вернусь в Питер.
— Останешься жить в палатке на Эвересте?
— Именно! — рассмеялся он. — Но не думай, я тебя не обманул. Исаакиевский собор отсюда виден, но только из одной точки. Пойдём, я тебе покажу.
Он подошёл к каминной трубе, подтянулся и в два счёта оказался на верху. Если бы я могла свистеть, я бы присвистнула.
— Давай камеру, — сказал Илья, и я передала ему фотоаппарат. — А теперь подними руки.
— Ну нет, я не смогу сюда залезть! Мне страшно. Я разобьюсь.
Абсолютно ровная двухметровая труба — а я не муха с присосками на лапках!
— Просто подними руки и всё. Можешь закрыть глаза.
Я вздохнула, зажмурилась и вытянула руки вверх. Касание горячих сильных пальцев, рывок вверх, секунда полёта — и вот мои ноги коснулись трубы. Я открыла глаза и огляделась. Отверстие дымохода было забито фанерой, образуя ровную площадку, — как раз подходящего размера для установки штатива. Идеальное место для съёмок. Только где объект?
— Смотри, — сказал Илья и аккуратно развернул меня за плечи.
Я увидела величественный Исаакиевский собор на фоне стеклянной иглы Лахта-центра. Казалось, в центре города приземлился гигантский инопланетный корабль. Потрясающий ракурс!
— Спасибо, — сказала я Илье. — Я понятия не имела, что можно сделать такие фотографии! Это что-то невероятное!
Пока я снимала, Илья сидел на трубе, как Шалтай-Болтай, и смотрел на город. И снова мне показалось, что он прощался, — с родными местами, со мной, со своей жизнью. Неужели он предчувствовал, что не вернётся с Эвереста?
***
Илья отказался от предложения куда-нибудь его подвезти. Сказал, что не хочет злоупотреблять моей добротой. Сказал, что метро рядом. Сказал, что погуляет по городу. Возможно, зайдёт в школу повидаться с математичкой или позвонит друзьям детства. Я поймала себя на желании пойти в школу с Ильёй, познакомиться с его любимой учительницей, посмотреть на парту, где он сидел, побродить по улицам, по которым он бегал маленьким.
Какое-то наваждение.
Мы стояли около моей машины. Не могли расстаться, как влюблённые подростки, которым взрослые запретили встречаться. Только этими взрослыми были мы сами.
— Ты обещала показать мне свой проект, — напомнил Илья.
— Фотографии на работе. Приезжай в любое время, только позвони заранее, а то я могу уехать на съёмки.
— Хорошо. А ты будешь в студии одна или с помощниками?
— Вряд ли одна, на этой неделе у меня несколько заказов. А что, тебя Лаврик смущает? Он становится жутко навязчивым, когда в кого-то влюбляется.
— Он в меня влюбился? — удивился Илья.
— Похоже, что так. Но не волнуйся, у него это быстро проходит. — На лице Ильи промелькнуло какое-то выражение, я уточнила: — Тебе неприятно? Если неприятно, я скажу ему, он перестанет с тобой любезничать. Но мне казалось, ты не гомофоб.
— Я не гомофоб.
— Просто Макс… — я замялась. — Мой муж не особо ладит с Лавриком. Не то чтобы я ожидала, что они станут лучшими друзьями, но хотелось бы большей толерантности в этом вопросе.
— Поверь мне, я максимально толерантен, — улыбнулся Илья. — Я слишком долго жил среди индусов и не вижу ничего плохого в отношениях между мужчинами. Или женщинами. Союз двух людей — это союз душ, а не тел. Во время реинкарнации наши души могут вселяться в тела мужчин, женщин или… третьего пола, это неважно. Важна только любовь.
— Ты веришь в реинкарнацию?
— Я верю в любовь, — ответил он так, словно это всё объясняло.
Верил ли он, что душа его жены могла возродиться в новом теле? Мечтал ли встретиться с ней — другой или… другим, если её душа вселилась в мужское тело?
— А про помощников я спросил потому, что мне нравится общаться с тобой наедине. Прости, что говорю об этом, но глупо отрицать очевидное. Я становлюсь таким же навязчивым, как Лаврик, правда? — его улыбка горько искривилась. — Ничего не могу с этим поделать.