Руки Айолина вторили моим. Они скользили по мне, стальные пальцы, полные нежности. Через одежду касались каждого изгиба и впадины, будто Айолин также, как и я, не мог до конца поверить в реальность происходящего. В то, что теперь он может беззастенчиво наслаждаться мной.
Правой рукой я ухватила шнур, стягивающий волосы гомункула. Когда пряди волос рассыпались по его плечам и скользнули по обнажённой коже моих запястий, я почти заплакала от пронзительного чувства. Словно шёлк его волос в изысканной пытке ласкал всё моё тело.
В ушах зашёлся барабанами пульс. Перед глазами всё поплыло в жарком и почти болезненном мареве. В этот миг мне показалось, что я умру, если сейчас же не почувствую твёрдость его тела в своём.
Дрожащие пальцы впились в шнуровку мужской рубашки, с силой дёрнули её. Но тугой узел не поддавался. Слишком нестройными, торопливыми были мои движения.
Внутри поднималась ярость.
Хотелось кричать от того, что такая нелепость как одежда, может скрывать Айолина от меня.
- Я не могу больше, - язык едва шевелился. Приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы говорить связно. - Войди в меня сейчас же.
- Позже, - чуть улыбнулся он. – Тебя нужно как следует подготовить.
В тот момент я не поняла, что именно он имеет в виду. Гомункул уложил меня на спальник, а сам с грациозностью леопарда растянулся рядом. Прижался ко мне бёдрами, чтобы я в полной мере могла прочувствовать его собственное возбуждение. Его пальцы развязали шнуровку моих бридж, скользнули под плотную ткань и медленно, но верно нашли самое чувствительное место...
Никогда не думала, что от удовольствия можно плакать. Слишком невыносимо. Слишком мучительно. Настолько, что хотелось умолять остановиться. Мой опыт с мужчинами не был таким уж большим, но мало кто из них действительно мог доставить удовольствие одними подушечками пальцев, а уж довести до логического финала и вовсе единицы.
Но Айолин был чуток, нетороплив, и, я чувствовала, наслаждался процессом не меньше меня. Словно это беззастенчивое скольжение пальцев меж моих бёдер – и было самой главной сладостью в нашей близости.
Я не помню себя в этот момент. Только ощущение шершавой ткани под пальцам. Только стоны сквозь сжатые зубы. Только спину, выгнувшуюся дугой от разряда удовольствия.
Должно быть, мой мозг на некоторое время отказался воспринимать реальность, иначе я не могу объяснить, почему не помню тот момент, когда Айолин раздевал меня и себя. Я лежала в его объятьях обмякшая и с тяжело вздымающейся грудью. И в это мгновение даже при виде почерневшего от энтропии тела гомункула я отказывалась испытывать что-либо, кроме сытого удовлетворения.
Но гомункул сыт не был.
Его руки мелко подрагивали, когда он провёл ими по моему обнажённому телу, сжал грудь и чуть потянул за чувствительные соски.
Я отозвалось на его прикосновения легко, со стоном нового восторга. Мне не терпелось ощутить, каково это будет, когда он войдёт в меня. Заполнит собой, достанет до самого дна моего тела.
Медленно мужчина опустился сверху, накрыл мои губы своими, и новый этот поцелуй уже не был сдержанным. Айолин целовал меня неистово, с ожесточённой жадностью, чуть покусывая губы. Язык его проникал внутрь, требовал от меня покорности, подтверждения его власти надо мной.
И я хотела дать ему всё это. Знание, что я принадлежу лишь ему. Что никто и никогда не ввергал меня в такой же пьянящий восторг.
Сильные пальцы, которые, казалось, могли переломить меня как тростинку, сжали бёдра почти до боли. Я ждала, что он войдёт в меня резко, одним плавным движением, но Айолин подался вперёд мучительно медленно и осторожно.
Почти сразу стало понятно, почему. Хотя я была более чем взбудораженной и влажной, он проталкивался в меня с большим трудом. Сантиметр за сантиметром. Почти слишком, почти на грани того, что я могла принять.
Тело покрылось испариной. Сладкая пульсация внизу живота подсказывала, что долго мне не продержаться. Достаточно одного ощущения стальной нечеловеческой силы внутри, вокруг, всюду, чтобы прийти к быстрой кульминации.