Может, съест такое объяснение? За его спиной стоит великолепная картина. Распрекраснейший паб в забытой богом и людьми деревне! Она не станет частью выставки, потому что ее автор бессонной ночью решил отказаться от участия в чужом празднике. Она стала прощальным подарком для Винни-Пуха. Когда я раскрывала мольберт, Падди вывел к сестре отца и поинтересовался, что я собралась рисовать, а потом вынес мне кофе и пять минут играл роль столика. Правда, о том, что подарок прощальный, я не сказала тогда, чтобы избежать лишних ахов.
— Могла бы сегодня не рисовать, — заботливо выдал медвежонок. — К чему такие жертвы?!
— К тому, что завтра я уезжаю.
— Как?! — он подпирал щеку рукой, и сейчас рука сорвалась и тюкнулась обручальным кольцом о затертое до блеска дерево.
— Я решила порисовать Лондон, а потом вернусь в Сан-Франциско искать работу или учиться пойду, еще не решила.
— И Шона не дождешься?
Я знала, что за вздохом последует этот вопрос. И знала, что не выдержу его подтекста.
— Дай, пожалуйста, платок, — я закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы, и на ощупь отыскала протянутую салфетку. — Нет, увы, не дождусь. Планы резко поменялись, и я не могу откладывать жизнь на целую неделю ради еще одного прощания. Я уже купила билет. Так что передавай Шону привет. Ну, а мой сюрприз он сам найдет, — промычала я в салфетку, которой полностью закрыла лицо.
— Может, тебе умыться? Или на воздух…
Я бы затерла глаза до дыр, если бы Падди не отобрал мокрую салфетку. Тогда я спрятала лицо в ладони и согнулась пополам.
— Лана!
В фильмах бармены перепрыгивают через стойку, но Падди обежал ее с той же быстротой, запрыгнул на соседний стул и… Все, что не выревела в диванную подушку Шона, я отдала плечу его школьного приятеля.
— Лана… — Падди смотрел мне в лицо, и я смотрела на него невидящим взглядом. — А теперь скажи мне правду. Пожалуйста.
— Какая тебе нужна правда?! — Я скинула его руки и сложила свои на стойке рядом с недопитым кофе — жаль, он не турецкий, не погадаешь на гуще. И не ирландский, не напьешься.
— Это из-за Шона?
Я хлопнула ладонью по стойке так сильно и звонко, что аж рука загудела.
— Нет! Тысячу раз нет! Твой приятель не имеет к моей жизни никакого отношения! Уясни себе это раз и навсегда!
Падди отпрянул, но не слез со стула, только схватился за сиденье руками — чтобы не упасть, или чтобы не заткнуть мне рот — орет тут, как ненормальная.
— Я плачу из-за себя и только по себе. Хочешь знать больше? — завелась я с полоборота. — Так вот, я познакомилась вчера с женщиной, и она открыла мне глаза на мою жизнь, и я решила ее тут же изменить. Вот прямо с сегодняшнего дня. Три года, Падди! Три года я считала, что меня любят! Черт… — Я ударила себя по лбу с такой силой, будто убивала комара. — Три года, Падди… Три года потрачены впустую…
— Радуйся, что не четыре, — улыбнулся он.
— А я и радуюсь! — Нос слишком чесался, и я сунула его в кулак. — Ты разве не видишь, как я радуюсь? До слез!
— Это больно, но не до такой степени, чтобы реветь в пабе… А ее слова забудь, что бы она там ни наговорила. Ты лучше нее, а он дурак, раз выбрал не тебя.
Опять улыбка. Добрая, светлая. Только в ответ улыбаться не хочется. Она не «дурак». Дура — я, что за три года так и не стала для Лиззи важнее «собачки из приюта», а для этой итальянской сучки — весь мир даже после того, как она вытерла об нее ноги. И не один раз!
Второй кофе не открыл глаз, которые не смыкались всю ночь. Собака тоже спала беспокойно. Все верещала во сне, будто чувствовала потустороннее присутствие
— ия подскакивала на каждый ее стон, а когда она ткнулась в меня мокрым носом, вообще заорала, как чокнутая. От Мойриных страшилок совсем крыша съехала. Сегодня я буду спать у нее. Полного странных шорохов дома Шона я не выдержу. Да и ключ я брала всего на одну ночь. Или вернуться в коттедж? Назло этой сучке!
К завтраку я припозднилась, но овсянку Мойра сварила прямо на месте и достала новое варенье. Надо отблагодарить бабушку за нескончаемую заботу. Вечером я принесу картину с ее двориком — никакой выставки не будет, а тут ей возможно порадуются и хоть раз вспомнят меня добрым словом. Тогда и скажу, что уезжаю, чтобы Мойра не нервничала весь день. Хватит с нее и моего страшного утреннего вида.
Бессонная ночь оставила на лице, похоже, перманентный отпечаток. Когда я заявилась в коттедж за мольбертом, Сильвия даже предложила сварить кофе, но я отказалась с такой же дикой улыбкой, что и у нее. Интересно, она умывается вечерами, или, чтобы не тратить время, с утра просто добавляет новый слой косметики? Да плевать, что она с собой делает! Размалеванная старуха!