А Лиззи сидела в кресле чернее тучи. Но мне ее не было жалко. Ни капельки. Она сама променяла спокойную йогу на эту кудрявую трещетку! Сеньора когда-нибудь затыкается? Или хоть иногда несет не чушь? Перекричать ее невозможно, и я решила оставить разговоры на потом. Да и вообще хотелось поскорее уйти из царства цветочных духов. Они выветрятся? Или намертво впитаются в дерево, как индийские благовония? Итальянок нельзя пускать в дом, как и линяющих собак! Бежать от них без оглядки и не думать о том, что творилось здесь ночью! Вечером просто соберу вещи и поставлю чемодан к двери.
Я даже в душ не пошла и не переоделась. Мужской дезодорант работал отлично, как и ледяная вода. На одежду плевать — запачкаю, выкину и куплю новую. Я перекинула через плечо сумку и пошла в сарай за велосипедом. Колеса подспустили, но я сама накачаю ручным насосом. Заодно пар выпущу.
— У меня в детстве был мотороллер, — увязалась за мной Сильвия. — Мы с друзьями знатно гоняли. Но велосипед лучше для здоровья.
Она еще что-то говорила, но я орудовала насосом и не слушала. Зачем?
— Лана, я хочу поговорить с тобой! — выдала она зло, когда я так и не обернулась. Я отложила насос. Пальцы впились в руль. До боли!
— О чем? — спросила я мертвым голосом. Может, отстанет? Но нет, итальянские дуры непробиваемые!
— Обо мне!
Какое счастье, что не обо мне! Я вывела велосипед на дорогу, всем видом показывая, что не собираюсь ради нее задерживаться. Сильвия тут же прибавила шагу, не прося остановиться. До деревни пойдет провожать? На каблуках. Пару раз уже оступилась, но даже не выругалась.
— Лана, я не знаю, что рассказала тебе Элизабет…
О, мама мия! Все ты прекрасно знаешь! А я лучше б не знала. Может, не было бы так противно и обидно за Лиззи. Умная серьезная мисс Брукнзлл и вдруг под каблук к итальянской вертихвостке! Жестоко! Но, может, это месть моего ангела- хранителя?
— Я думала, что у меня будет семья. Я хотела построить семью с Эдвардом. Лана, мне было восемнадцать! Я жизни не знала. А тут он — высокий, красивый, богатый… И признается в любви с первого взгляда, а не тащит в номер ради одной ночи. Тут у любой сердце екнет. Я хотела стать ему хорошей женой. Хотела…
— Сильвия, хватит! — Мой голос дрожал в такт велосипеду. — Я нисколько не осуждаю тебя. Я не имею права осуждать.
Неужели не развернется? Утренняя пробежка у нее, что ли?
— Ты не слушаешь меня!
Я остановилась. Смотреть ей в глаза не хотелось, но на пустой дороге никуда не деться.
— Муж был у меня первым, и мне не с чем было сравнить. Я думала, так все и должно быть… В остальном его ни в чем не упрекнешь. Он меня на руках носил. А Элизабет… Для меня было шоком ее поведение и то, что родители и брат совершенно спокойно относились к этому. Как, как это возможно? И что это такое с ней на самом деле? Почему не мужчина? И я очень боялась, когда Элизабет при встрече целовала меня. Ведь она не совсем женщина и, значит, это не совсем невинный поцелуй. Я искала в глазах мужа ответ, но он даже не смотрел в сторону сестры. Он ведь не мог подумать… Лана, мне было интересно. Мне просто было интересно.
— Лиззи мне это сказала. Не надо продолжать. Меня это не интересует. Я уверена, она и тебе сказала, что я была настолько пьяна, что утром ничего не помнила, и мне тоже стало интересно… Ведь раз уже случилось, то чего там… Почему б не повторить. Прошу, хватит. Я хочу написать пейзаж. Мне надо работать.
Сильвия вцепилась в руль. Не давить же ее!
— А мне надо говорить. Именно с тобой, потому что ты поймешь!
Что я пойму? Зачем? Мне ничего не надо понимать, кроме того, что Лиззи тебя любит. Хотя за что тебя любить? Наверное, за то, что ты на нее совершенно непохожа. Что же вы нашли друг в друге? Что?!
— Лана, после ее поцелуев, я не могла целоваться с мужем! Сколько бы тот ни брился, его кожа не была, как у нее. А руки… О, боже правый, он никогда не находил того, что искал… С каждым разом мне становилось все противнее и противнее ложиться с ним в постель. Он списал все на депрессию, тоску по дому и отправил меня учиться… Он так переживал за меня, что мне стало горько, что я не могу дать ему то, что он хочет, и наша постель превратилась в игру в одни ворота. Я почти не давала ласкать себя, я ласкала его, как бы прося прощения. Я хотела видеть его горящие глаза, они были моей индульгенцией за то, что днем в эту постель залезала его сестра. Лана, послушай!
Сильвия вырвала у меня велосипед, хотя я и не думала уезжать. Лес превратился в исповедальню, и раз назвался груздем…